Центр по изучению проблем народонаселения демографические исследования


Рис. 10: Компоненты младенческой смертности в России (1959-2000)



страница15/90
Дата11.03.2019
Размер4.62 Mb.
ТипСборник статей
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   90
Рис. 10: Компоненты младенческой смертности в России (1959-2000)










Что мы обнаружили после перестройки?


До начала перестройки у советских демографов были связаны руки и запечатаны уста. Хотя отдельные работы по проблемам младенческой смертности и публиковались в 1960-е – первой половине 1980-х годов, авторы либо обходились минимальным числом показателей, относящихся к СССР и союзным республикам (Игнатьева, 1983, Вишневский и Волков, 1983, Бедный, 1984), либо ограничивались чисто методологическими вопросами, используя при этом только зарубежные данные (Ксенофонтова, 1986).

Парадоксально, но открытие демографических данных в 1986 году и снятие идеологической цензуры отнюдь не вызвало всплеска исследований и публикаций советских демографов на эту тему. Внимание привлекают только две опубликованных на русском языке работы. Одна из них довольно схематично освещает основные тенденции и проблемы младенческой смертности в СССР (Ксенофонтова, 1990). Хотя эта работа содержала в себе значительное количество фактического материала, в ней было отмечено, что в 1980-х годах «наметилась негативная тенденция в динамике ранней неонатальной, перинатальной смертности и мертворождаемости практически во всех республиках, за исключением Белорусской ССР и Молдавской СССР». 1 Вторая работа, опубликованная очень малым тиражом, показала существенные территориальные различия уровня младенческой смертности в России (Захаров и Ревич, 1992). Усиления интереса к более глубокому изучению младенческой смертности после этих публикаций, в общем-то, не произошло.

Хорошей иллюстрацией практически полного отсутствия интереса к проблеме младенческой смертности в СССР стала судьба проведенного в 1979 году ЦСУ СССР «Обследования смертности детей до одного года». Результаты его не получили никакого резонанса ни в руководстве СССР сразу после получения результатов (об открытой публикации в 1981 году не могло быть и речи), ни позднее, когда в самый разгар «перестройки» авторы докладывали о нем в Министерстве здравоохранения РСФСР.

Такое отсутствие интереса к результатам фундаментального исследования – нормальное явление для советской бюрократической системы. Его проведение нужно было для того, чтобы найти виновного в повышении младенческой смертности. Но поскольку от начала его организации до окончания прошло более 5 лет, и за это время показатели опять улучшились, то воспользоваться его результатами для сведения бюрократических счетов было невозможно, тем более что руководящий состав Министерства здравоохранения к тому времени поменялся.

Лишь спустя 15 лет авторам удалось опубликовать за рубежом некоторые результаты исследования 1979 года, показавшего весьма значительные различия младенческой смертности между социально-демографическими группами (Andreev et Ksenofontova, 1996). Это подтверждало гипотезу о сильной социальной неоднородности населения СССР как структурном факторе колебаний уровня младенческой смертности. (Field, 1986). Позднее гипотеза об изменении социального состава родившихся упоминалась при обсуждении вопроса о повышении младенческой смертности в 1993 году, но специальной статистической проверке она подвергнута не была (Андреев, 1995, с.70). Более подробно, но опять-таки в чисто теоретическом ключе, реакция гетерогенного населения на социальные пертурбации исследовалась на примере изменения смертности в России в 1980-1990 годах (Avdeev, Blum, Zakharov, Andreev, 1997).

С начала 1990-х годов выяснилось, что именно парадигма «социальной бухгалтерии» оказалась наиболее плодовитой на исследования. Не слишком оживленная дискуссия вращается вокруг двух взаимно связанных сюжетов. Первый – это вопрос полноты учета сам по себе. Естественно, что реальный ответ на него мог быть найден только при конкретном изучении поведения всех элементов и всех агентов системы регистрации, но подобного исследования, естественно, никогда не было и, видимо, не будет проведено. В частности, ни в одной из работ, затрагивающих проблему недоучета младенческой смертности, нельзя найти ни описания механизма исключения из системы регистрации факта рождения или смерти, ни хотя бы одного конкретного примера, пусть нарративного (анекдотического) характера, и, самое главное, ни малейшего представления о сколько-нибудь убедительной мотивации для такого рода действий. Надо иметь в виду, что сознательное исправление отчетного документа (приписка) может повлечь за собой серьезные последствия для лица, совершающего такое действие. Еще более серьезными могут быть последствия для ответственного лица, допустившего захоронение без выданного органом регистрации актов гражданского состояния свидетельства о смерти. Так что вопрос о мотивации в данном случае не является праздным. Второй сюжет: насколько должен быть скорректирован в сторону повышения коэффициент младенческой смертности, чтобы он стал сопоставимым с аналогичным показателем для стран, где используется определение живорождения, рекомендованное ВОЗ.

В частности, Н.Ксенофонтова обращает внимание на то, что в СССР и России наблюдается ненормальное соотношение уровней неонатальной и пост-неонатальной смертности. Она предлагает исправлять неонатальную составляющую в соответствии с возрастным распределением умерших, наблюдаемым в странах с хорошим качеством регистрации (Ksenofontova, 1994). Предлагаемое решение не столь просто, как кажется на первый взгляд, так как для его реализации надо построить типовые таблицы младенческой смертности, как это сделано для всех возрастов, а затем решать вопрос, к какому семейству относятся республики бывшего СССР. Кроме того, в связи с особенностями быта и развития системы здравоохранения в СССР, именно в поздний неонатальный и пост–неонатальный период, когда ребенок уже полностью зависит от бытовых условий в семье, риск смерти может быть выше, чем в ранний неонатальный период, когда он большую часть времени находится в закрытом лечебном учреждении. (Avdeev, Blum, 1996).

Отчасти подтверждение последней точки зрения можно найти в серьезном и, кажется, единственном исследовании факторов младенческой смертности в СССР в сравнении с развитыми странами в период с 1975 по 1991 годы. Анализ главных компонентов, проведенный авторами, показал, что обратное влияние факторов развития и модернизации на уровень пост-неонатальной смертности в СССР выражено гораздо существеннее, чем влияние на неонатальную и материнскую смертность (Pinnelli, Nobile, Lapinch, 1994, p.386).

Начиная с 1993 года, в Российской Федерации (в балтийских странах несколько ранее) принимается новое определение живорождения, соответствующее рекомендациям ВОЗ; тем не менее, ожидаемого 20-30-процентного роста младенческой смертности не происходит. Это объясняется тем, что использование новых признаков в полной мере затронуло только статистику родильных домов. Регистрации в органах ЗАГС подлежали только родившиеся:


  • с массой тела 1000 г. и более;

  • если масса при рождении неизвестна, длиной 35 см и более, или при сроке беременности 28 недель и более;

  • живорожденные с массой тела менее 1000 г. при многоплодных родах;

  • все родившиеся с массой тела от 500 до 999 граммов, если они прожили 168 часов после рождения.

Поэтому, хотя в 1993 году коэффициент младенческой смертности вырос до 20,2‰, то есть более чем на 10%, роль изменения определения живорождения здесь была незначительной. Действительно, коэффициент мертворождаемости уменьшился на 6% по сравнению с 1992 годом, ранняя неонатальная смертность увеличилась на 8%, неонатальная – на 7%, зато пост–неонатальная выросла на 15%, что было в значительной степени обусловлено очередной эпидемией гриппа. В последующие годы младенческая смертность в России начинает понижаться, достигнув 17,2‰ в 1997 году. Кажется, что в эти же годы интерес к изучению младенческой смертности окончательно затухает. Последние опубликованные по этой проблеме работы датируются 1995-1996 годами, но лежащие в их основе исследования относятся к более раннему периоду.

Это отсутствие интереса тем более удивительно, что последние десятилетия отмечены значительными изменениями характеристик младенческой смертности (Рис. 11 и Табл.4). Прежде всего, в 1981-1990 годах изменилась структура причин смерти вследствие существенного снижения смертности от болезней органов дыхания. В течение 10 лет смертность от этой причины уменьшилась втрое, а если сравнить 1981 и 2005 гг., этот показатель снизился более чем в 5 раз. Смертность детей до 1 года от инфекционных заболеваний также заметно снижалась: от 1981 к 1990 году – в 3 раза, а всего с 1981 по 2005 год, снижение было 6-ти кратным. Кроме того, в начале 1980х в России «современные» причины, то есть преобладающие в развитых странах, – отдельные состояния, возникающие в перинатальном периоде, и врожденные пороки – были причиной только 42% смертей детей моложе 1 года. К 1991 году этот показатель вырос до 67% и оставался практически неизменным до 2000 года, а в первое пятилетие XXI века стабилизировался на уровне 73-74%.



Мы можем также наблюдать заметные изменения в перинатальной смертности, а именно ее внезапный рост в период с 1980 по 1987 г., совпавший с периодом повышения рождаемости. И в дальнейшем динамика перинатальной смертности также отражала изменения в показателях рождаемости. Но, с другой стороны, начиная с 1988 года, статистика регистрирует тревожный рост числа смертей от несчастных случаев, а с 1990 года – и рост показателей смертности от этой причины.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   90


База данных защищена авторским правом ©zodorov.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница