Человек лицом к лицу с катаклизмами времени


Глава 2. Проекция жизненных испытаний А. И. Солженицына на его художественные произведения



страница6/19
Дата29.09.2018
Размер1.19 Mb.
ТипРеферат
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19
Глава 2. Проекция жизненных испытаний А. И. Солженицына на его художественные произведения

2.1. «Архипелаг ГУЛАГ» как отражение характера и судьбы А. И. Солженицына
«Архипелаг ГУЛАГ» - итоговое произведение А. И. Солженицына о мире лагерей, включившее в себя не только личный опыт автора, но и опыт 227 других свидетелей одной из самых масштабных народных трагедий. «Архипелаг ГУЛАГ» основан на единстве художественного и документально-публицистического начал и он стал наиболее исчерпывающей энциклопедией лагерного мира, воссоздающей его историю с 1918 по 1956 год. Кроме летописного, в основу произведения Солженицын положил принцип последовательного описания своих страданий и всех, кто пережил тоталитарный  режим и пропустил его через свою жизнь, кто испытал ужасы сталинской гулаговской системы. Части и главы «Архипелага» имеют строгий порядок, которые отражают основные вехи движения находящихся под арестом людей по кругам лагерного ада – как например, арест, следствие, суд, этап, исправительно-трудовой лагерь, ссылка. 

В данном произведении, которое А. И. Солженицын считает своим главным творением, досконально описывается история своеобразного перемалывания в жерновах ГУЛАГа различных сословий, политических партий, народов и миллионов людей, которые были ни в чем неповинны [3.8]. 

Произведение начинается с осознания нами того, что Солженицын уже имел относительно небольшой арестантский стаж – десять суток, когда вошел в зону Большой Лубянки - одной из основных политических тюрем Советского Союза. Он провел ночь в карцере и несколько дней в камере фронтовой разведки, где успел получить местное образование, то есть увидеть и узнать о массовом заключении людей в тюрьмы по политическим убеждениям; людей, которые являлись защитниками отечества; людей, которые выросли на советской власти и прошедших школу воспитания коммунизмом, в том числе и осознать, что он также принадлежит к этой армии врагов и преступников. Одним словом, писатель уже не был ошеломленным новичком, для которого все было непривычным. Солженицын понимал, что его жизнь в качестве заключенного не могла бы образоваться заочно, а исключительно в результате личного присутствия в тюрьме, так как наука такого рода имела своеобразные подробности повседневного быта.

На шинели Солженицына уже не было его погон – остались только петлицы и пуговицы. Вслед за этим обыск предполагал собой, что будут обшарены карманы и затем последует бокс [1.18; с. 282].

Данное явление – бокс, будет названо в «Архипелаге» пятнадцатым приёмом в перечне, состоящим из тридцати одного пункта - этими элементарными психофизическими способами следователи, пробуя разные их комбинации и взаимодействия, переламывали волю и личность арестованного еще перед следственным кабинетом, даже не оставляя следов на теле, чтобы потом никто не смог уличить их методы дознания [1.18; с.283]. «Тюрьма начинается с бокса, то есть ящика или шкафа. Человека, только что схваченного с воли <…>, готового выяснять, спорить, бороться, - на первом же тюремном шаге захлопывают в коробку, иногда с лампочкой и где он может сидеть, иногда тёмную и такую, что он может только стоять, ещё и придавленный дверью. И держат его здесь несколько часов, полсуток, сутки <…>. Одни падают духом <…>. Другие озлобляются – тем лучше, они сейчас оскорбят следователя, допустят неосторожность – и легче намотать им дело» [1.20; с. 127].



Еще один из большого обилия психофизических методов воздействия на арестованного описан в пункте 18 - «заставить подследственного стоять на коленях <…> и чтоб не присаживался на пятки, а спину ровно держал. В кабинете следователя или в коридоре можно заставить так стоять 12 часов, и 24, и 48. Кого хорошо так ставить? Уже надломленного, уже склоняющегося к сдаче. Хорошо ставить так женщин <…> и на гордых хорошо действует» [1.20; с 129].

Очень многое из перечисленного пережил и сам автор, как например, раздевание догола, ощупывание, стрижку волос на голове и на теле с последующим одеванием в свою одежду, которая уже была в плохом состоянии - без пуговиц и застёжек. Далее следовало повторное раздевание и опись специфических или необычных примет, измерение роста, мытье, фотографировании, наконец, отпечатки пальцев. Такой приёмный конвейер изнурял и подавлял личность человека, но если конкретно анализировать структуру тюрьмы, то ее процедуры подчиняются логике и уже давно организованному порядку: предварительный обыск, установление личности арестанта, приём под расписку, основной обыск, одна санитарная обработка, фиксирование примет и медицинский осмотр.

После прохождения этих обязательных процедур, Солженицын пережил бессонную февральскую ночь, тянувшуюся бесконечно. Она господствовала буквально везде, тем самым подчеркивая сложность обстановки,- во многих боксах и коридорах, на пустых лестничных площадках, при гробовой тишине, которая приучала арестованного быть покорным исполнителем местного, непривычного и нового тюремного режима.

Вслед за этим наступил новый холодный день и, вместе с тем, первый день, который нужно было прожить от подъёма до отбоя, по тюремным правилам и распорядку: в шесть утра подъём, немного позже - в восемь завтрак - кусок чёрного сырого хлеба, хотя нормой являлись 450 грамм в день, два кусочка пиленого сахара и кружка кипяченой воды. После нехитрого завтрака надзиратель вызывал каждого арестованного на допрос. При этом человек должен был держать руки сзади и иметь вид провинившегося и каявшегося. Таким образом, начинался процесс, который обуславливал все будущее человека и даже его жизнь, - следствие.

Приёмный конвейер подготовил арестанта к сжатому одиночному боксу, к ослепительному свету лампочки, от которой не было возможности куда-либо спрятаться. Соответственно, Солженицын терпел бессонницей, так как для него и для любого другого человека привычным был спокойный сон без яркого освещения. Так каждый арестант должен был не спать несколько дней вплоть до воскресенья и понедельника потому, что именно в эти дни следователи отсыпались перед новыми мучительными допросами всех заключенных [1.18; с. 283-284].

Солженицын размышлял о том, что он, недавно пришедший из свободной жизни человек, мог знать о целях, задачах и, что самое главное - о методах следствия? У него был литературный опыт, но литературно-художественные примеры не могли помочь понять законы тюрьмы.

К такому развитию событий Солженицын не был готов, потому что школа, университет, военное училище и несколько фронтовых лет не подготовили его к процессам ареста и следствия. Кроме того, никто никогда ему не объяснял и не комментировал смысла статей Уголовного кодекса Советского Союза. Впрочем, он не видел и самого кодекса - ни в книжных магазинах, ни в научных библиотеках. Подследственным, которые впервые оказались в подобной ситуации, не даются четкие рекомендации в том, каким способом они должны постигнуть науки тюрьмы. Таким людям представляется совсем незнакомым методы, получившие название лубянских. Арестант не догадывается, что для достижения поставленной задачи следователь сделает все возможное и невозможное, что будет использовать все методы, которые только могла придумать сталинская система. К ним относятся, в том числе, и различные методы психологического и физиологического давления, а также их комбинации. Опытный следователь вполне мог запутать измученного бессонницей, голодом, угрозами и другими издевательствами человека. Запуганная жертва могла бы постичь только с помощью собственного жизненного опыта, как ей выбраться из такой ловушки, потому что очень нужно было перехитрить мучителя [1.18; с. 284].



Все вышеперечисленное дополнялось и одиночеством. К эффекту, который уже оказал бокс и бессонница добавлялся обстоятельство свободы, которая была максимально ограничена. Никто бы не смог это преодолеть, так как человек – существо социально адаптированное. Сложно приходилось и Солженицыну потому, что «применяющиеся к нему и другим людям методы давления были похожи на описанные в «Руководстве инквизитора», составленного в 14 веке Николау Эймерихом» [1.9; с. 29] - та же бесчеловечность и жестокость, то же отсутствие технических средств.

Он на своём первом допросе, согласно протоколу, всё отрицал и не признавал за собой антисоветской деятельности. Будущий автор «Архипелага» пытался придумать, что ему сказать – правду, ложь или что-то между ними – ложь, похожая на правду. Также он понимал, что его уличат во лжи и что лучше всего открыто во всем признаться и надеяться на то, что его показания и показания его друга совпадут. В результате недолгих размышлений Солженицын выбрал именно классическую тактику поведения для умного и грамотного человека - признать свою вину во всех внешних, неустранимых и доказуемых фактах, но параллельно подыскать им адекватные причины, которые бы могли ему хотя бы уменьшить срок пребывания в тюрьме.

По истечении четырех дней от начала следствия Солженицына перевели из бокса в камеру. Он описывал это таким образом, что надзиратель открыл дверь и вызвал его только после того, как непосредственно подследственный уснул при освещении после девяноста шести часов, проведенных без сна. Писателя вызвали с личными вещами, потом он оделся, взял матрас и пошел вслед за надзирателем мимо камер с номерками; именно камера номер шестьдесят сем была предназначена для него.

Нужно отметить, что после испытания боксом и вынужденным аскетизмом камера с небольшим окном и синей бумажной шторкой, выполняющей функцию светомаскировки, с предметами обихода – с чайником, книгами и шахматами на столе, пружинными кроватями, а не холодным полом, матрасами и чистым бельём и прогулочным пространством размером в четыре шага от окна до двери действительно показалось не тюрьмой, а курортом. Ведь когда есть с чем сравнить, то оценка кажется адекватной и вполне реальной. Этот курорт был специфичен - с наружным дверным глазком, надзирателями, тюремными законами и нормами поведения на дверях, ограничениями во всём, что необходимо человеку в его повседневной жизни, но Солженицын умел радоваться и таким вещам [1.18; с. 285-289]. Режим дня, от пробуждения до утреннего оправления – следующее было только вечером, скудного завтрака, утренней поверки, вызовов на допрос, до обеда и ужина, включая прогулки и чтение, - навсегда осталось в памяти Солженицына. Это проверяло его на устойчивость, на стремление остаться человеком в сложившихся условиях, при которых даже посещение туалета было ограничено. Более того, арестантам давали так мало еды, что сложно было посещать уборную чаще двух раз в день – к этому не было оснований.

Такие условия жизни можно бы было сравнить с условиями жизни в дореволюционном и послереволюционном государствах, но в пользу последнего потому, что советская тюремная система приобрела даже более ужасающий характер, чем царская каторга [1.9; с. 23-24].

Он запомнил все детальные, и, казалось бы, несущественные подробности своей камерной жизни, все свои надежды и разочарования, удачи и просчёты, страхи и восторги, редкую радость. По некоторым мгновениям Солженицын «копил впечатления несвободы» [1.33; с. 253] - события, люди, встречи, разговоры, рассказы, слухи, ощущения, настроения и даже сны, потому что любая секунда оказывалась значимой и требовала немедленной фиксации в памяти человека.

Но у писателя было время и для радости – он ходил на прогулку, имел возможность общаться с заключенными и учиться у них чему-то, потому что именно они являлись теми, кто знает и может больше, чем кто бы то ни было. Радостью было и то, что Солженицын мог есть, справлять нужду, спать. Одним словом, обычные физиологические потребности приобретали иной окрас и начинали особенно цениться именно в камере.

Такие важные моменты жизни, как возможность слушать и учиться, спорить и с помощью этого воспитываться - стало смыслом его долгого четырёхмесячного заключения. В шестьдесят седьмой камере, а затем в пятьдесят третьей, куда всем составом арестанты были переведены, открылось действительное высшее образование в так называемом народном университете, стены которого составляла тюрьма, а учениками, преподавателями и искушенными учеными являлись обычные люди. К слову, фронтовой человек А. И. Солженицын собирался после войны доучиваться в Москве - и вот, наконец, эти мечтания были в каком-то смысле осуществлены - он находился в самом центре Москве. Его интересовал весь мир и люди вокруг, а еще книги из богатой тюремной библиотеки, которые можно было обменять один раз в десять дней, и расположение тюрьмы занимало его ум, и свежий воздух во время прогулок, когда было запрещено разговаривать, и долгожданные полчаса под настоящим небом. В эти тюремные месяцы он ощущал, как наполняется силами, а способствовала этому весна.

Солженицын чувствовал себя человеком и неоднократно проецировал свои реальные ощущения, процесс укрепления своего морального духа, просветление ума, воспоминания и собственную судьбу на произведение «Архипелаг». И главным считал то, что факт его нахождения в тюрьме не является приговором, так как он сохранил свою жизнь потому, что удалось избежать расстрела. Немаловажно является и то, что именно здесь, в тюрьме, Солженицын имел возможность стать мудрее, сильнее, человечнее и выносливее. Он радовался тому, что многое тюрьма поможет ему понять и поможет исправить ошибки – не перед сталинской системой, а перед Богом (и здесь мы видим христианский мотив). Ведь главным являлось то, что он их понял.

Но понимание всего этого не было мгновенным, а приходило к арестанту через тяжелый физический, эмоциональный, ментальный и, главное, душевный труд [1.18; с. 290-291]. Судьба сбивает заключенных с ног, но только те из них, кто будет стараться подняться и, при этом, останется человеком, который пережил все невзгоды и прессинг со стороны власти,- тот будет иметь моральное право рассказывать об этом в своем творчестве, как сделал это Солженицын, для того, чтобы правдивость русской истории не умирала. Каждый человек – не только в лагере, тюрьме, но и на воле должен подняться с колен, так как «от каждого зависит, будет ли свободным общество» [1.7; с. 87]. На факт того, будет ли человек бороться со сложностями влияет его характер, который, в свою очередь, определяет его же судьбу и «судьбу целого народа» [1.29; с. 160].

Постепенно Солженицын начал понимать товарищей по беде, учился сопереживать их обычным человеческим страданиям, хотел войти в ментальную зону другого арестанта с другим идеологическим мнением. Например, он научился у эстонца Арнольда Сузи новому свойству: терпеливо, последовательно и обстоятельно воспринимать то, что никогда не являлось планом непосредственно самого Солженицына.

Интересно то, что вскоре у писателя впервые проявилось удивительно свойство, так нужное в сложившихся условиях. Он мог быстро понять и распознать по лицу, голосу, выражения глаз, интонациям, тембру голоса человека, который арестантом не был – это так называемый, фальшивый, засланный человек, который бы должен был вызнать правдивую информацию у действительно арестованных. Это бы было полезным и на свободе и, кроме того, превращалось в средство выживания в лагерных условиях. Данное устройство Солженицын поименовал как реле-узнаватель чужого человека. Так писатель сразу мог определить станет ли тот или иной собеседник другом или врагом уже с первых минут разговора. С таким качеством легче было проживать дни, которые были друг на друга похожи. Ведь именно благодаря определенному набору специфических личных характеристик, наблюдательности и особой интуиции арестант мог справиться с непредсказуемым развитием событий – например, с вынужденным сожительством с подставным лицом, с физическим давлением и эмоциональным дискомфортом [1.18; с. 291-292].

В этот период жизни, когда снижался боевой дух Солженицына, не сдаться и не покориться судьбе ему помог его собственный боевой дух, формировавшийся в течение многих лет.

И, тем не менее, в нем боролись две силы разной направленности – такие как добро и зло, роль проповедника, спасителя и дьявола. Он показан в «ГУЛАГе» только грешным, слабым человеком, но вовсе не пророком. Линия между добром и злом в Солженицыне иногда рушилась – это можно проследить на примере его сотрудничества с начальством, когда он работал под фамилией Ветров, что лишь подтверждает факт того, что он человек, который имеет право на ошибку, и никто не вправе судить такую оплошность, проступок человек, так как тюрьма предполагает такое поведение. Но Солженицын такому развитию событий не был рад [1.37; с. 139-140]. Он осознавал, что обладает слабостью и, вместе с тем, верой в высшие силы и также был уверен, что между этими противоречивыми сторонами борьба будет продолжаться. В конечном счете, Солженицын сам себя изобличает в том, что не является непогрешимым, чистым. Но главным является то, что он боролся с этим, указывая тем самым на то, что в результате этой неистовой борьбы его самого с собой, с прогнившей системой, с лагерной жизнью и ее неотъемлемыми атрибутами - пытками, - он выстоит и останется мужественным, верным себе и своим исконно русским традициям, не сломится и будет примером для тех, кто в этом споре с собой все еще пребывает.

Каждый день в камере был борьбой, рутиной, которую изменить было нельзя. Но все заключенные были уверены, что они будут амнистированы, так как закончилась Вторая Мировая война и прошел слух о том, что в июле они, наконец, выйдут из этих стен и продолжат свою счастливую жизнь.

Эта амнистия освобождала воров – карманных и квартирных, спекулянтов, насильников, хулиганов, растратчиков сводников и, что самое удивительное, всех дезертиров военного времени. К бывшим фронтовикам и пленникам, осуждённым по политической статье номер пятьдесят восемь, амнистия 1945 года, о которой слышали в те дни тюрьме, никакого отношения не имела, хотя люди на это надеялись. Более того, Солженицын был уверен, что даже срок им могут увеличить по усмотрению начальства.

Его мысли подтвердились немного позже, когда он узнал, что Особое Совещание при НКВД СССР назначило писателю срок без его присутствия и без суда, то есть без таких важных аспектов, как слушания сторон, без свидетелей обвинения, свидетелей защиты и без непосредственно самой защиты. Особое Совещание заседало в день амнистии, 7 июля [1.18; с. 301]. В постановлении в отношении Солженицына значилось, что «за совершение преступлений, предусмотренных статьями 58-10 и 58-11 Уголовного кодекса РСФСР Особое совещание при НКВД СССР заочно осудило Солженицына Александра Исаевича к восьми годам исправительно-трудовых лагерей» [1.32; с. 345]. Когда писателя вызвали для получения постановления, то все сокамерники считали, что по пятьдесят восьмой его возьмут и отпустят. Во всяком случае, так предсказывал один из арестантов по имени Валентин [1.20; с. 295].

Но по оглашении приговора «Солженицына впустили в большую камеру на двести человек» [1.18; с. 302]. В новом месте люди должны были каждое мгновение бороться не только за место на нарах или на полу, но и за такие предметы обихода, как миска, ложка и кружка, которые отнимались после каждой еды. Арестантом приходилось привыкать, что приговор обжалованию не подлежит, что срок надо протянуть один день за другим, что отсутствие личной посуды, своего собственного и постоянного места, хорошо знакомого соседа еще нельзя назвать лишениями потому, что настоящие страдания зэка ждали в ближайшем будущем. К чему и был готов Солженицын потому, что знал, как все обстояло в его прошлой жизни и как все складывалось уже после того, когда его осудили еще на восемь лет, то есть он мог сравнить эти времена.

В июле 1946 года он был востребован из лагеря, в связи со своими отличными знаниями в области математики, в систему специализированных тюрем четвертого спецотдела МВД и направлен в город Рыбинск [1.13; с. 5]. Рыбинская тюрьма была первым в жизни Солженицына местом, которое можно было назвать райским островом. Она представляла собой авиазавод номер тридцать шесть, при котором создали в сороковые годы спецтюрьму и она вошла в систему научно-исследовательских институтов МВД МГБ. Арестанты были из ряда высокоразвитых и технически грамотных людей. Например - учёные, инженеры, техники, специалисты, математики, физики, которые занимались конструированием летных и ракетных двигателей. Солженицын как математик был назначен для отбывания срока в измерительно-вычислительный отдел с названием «Компрессора» [1.18; с. 323]. Здесь начиналось, как ему казалось, приятная часть срока его заключения, потому что в этом месте работали знаменитые профессора – Винблат, Наумов, Богомолов, Страхович и Журавский.

Солженицына был поселен в общежитии в чистой комнате на шестерых человек. Здесь было все, чтобы чувствовать себя человеком и наслаждаться жизнью, а не тяготиться каждым днем. Этими атрибутами счастья являлись кровать, чистые простыни, государственное мыло, хорошее питание, включая горячее блюдо, много хлеба - около восьмиста граммов, а также около сорока граммов сахара. Выдавали пятнадцать сигарет на один день. Местная библиотека пополнялась центральными газетами, а место, где арестанты ели, припоминало столовую предвоенного дома отдыха – с его чистыми скатертями, чашками, тарелками, ножами и вилками.

Солженицын легко справлялся с работой, которую предстояло выполнять в Рыбинске, но его тяготила длина рабочего дня - с восьми утра до восьми вечера, с часовым перерывом на обед. Работа забирала все его свободное время. Выходной день уходил на повторение высшей математики, английского языка и на музыку - репродуктор висел в коридоре и, в силу этого, она была доступна.

Но со временем в этой тюрьме Солженицын увидел недостатки. Например, он тяжело переживал невозможность укрыться, побыть в одиночестве, по крайней мере, несколько минут, а в выходной день шел на работу за этой тишиной, рискуя заработать неприятности от начальства. Было множество и других ограничений – письма давали прочесть и сразу же забирали, а арестанту позволялось писать один раз в два месяца. Были лимитированы прогулки – их можно было осуществлять только в выходной день и Солженицын должен был жить практически без свежего воздуха, необходимого для постоянно работающего мозга при двенадцатичасовых нагрузках в день. Кроме того, рабочее помещение и общежитие почти не обогревалось – особенно это ощущалось зимой. Солженицын на себя надевал все, что было из одежды – это и телогрейка, и гимнастёрка, и рубашка, и бельё.

Писатель праздновал свой двадцать девятый день рождения здесь, в Рыбинске. Невозможно было не думать над тем, что он будет здесь делать дальше – все шесть лет. Солженицын понимал, что он молод, здоров и силен и что все выдержит. Тем не менее, ощущал себя грустным, но не пропащим, многострадальным, но сильным. Это и означало прожить свой арестантский день и остаться непоколебимым в желании никогда не сдаваться.

Вскоре писателя оповестили о том, что ему предстоит покинуть авиазавод [1.18; с. 324-325]. Солженицын был выслан в  Сергиев Посад, а летом 1947 переведен в Марфино, в специализированную тюрьму. Это был закрытый научно-исследовательский институт МВД [1.13; с. 5].

Писатель решил не сдаваться и после нескольких консультаций составил от своего имени жалобу-прошение на имя Генерального прокурора СССР. В заявлении он ходатайствовал о том, чтобы его дело было пересмотрено, потому что никакого плохого умысла с его стороны не было. Тем самым, он хотел попробовать оспорить решение ОСО с точки зрения логики и норм права. Его ссылки на многочисленные патриотические сочинения и военные ордена были заранее обречены на провал. И, как результат, через два месяца ему ответили, что жалоба будет оставлена без удовлетворения.

Солженицын тяжело это переносил и вскоре тюрьма исчерпала для него свой ресурс. Он перестал держаться за те преимущества, которыми она до того момента обладала. Солженицын жалел, что не может писать, что все время отнимает работа и, поэтому, решил предпочесть математике историю и литературу, которые тогда были запретными. Соответственно, не перевелся в криптографическую группу, которая бы имела все шансы завладеть его временем.

В 1950 году начался длительный этап в Экибастузский каторжный лагерь, который был создан ради добычи угля зэками. В лагере арестантам выдали по четыре белых лоскута материала 8х15, и лагерный «живописец» написал всем их личные номера. Свой номер Щ-322 Солженицын должен был прикрепить в нескольких местах - на груди, на спине, надо лбом на шапке и на штанине выше колена.



Солженицын решил получить рабочую специальность и, поэтому, поступил в бригаду каменщиков [3.11]. Кроме того, здесь, в Казахстане, он освоил и другие рабочие специальности – литейщика, чернорабочего. Оперированная, но «недолеченная опухоль снова дала о себе знать» [3.8] и, тем самым, осложнила без того сложную судьбу писателя. Врачи пророчили ему скорую смерть, но болезнь отступила – может быть и вследствие того, что писатель собирал лекарственные растения. Кроме этого, Солженицын верил и в Божий промысел и усмотрел в этом смысл своей жизни, который с данного момента состоял в том, что именно он должен написать все за тех, «кто не доцарапал, не дошептал, не дохрипел, умирая за колючей проволокой» [1.6; с. 261].

С течением времени писатель успел испытать на себе, что такое предыдущая,- льготная тюрьма и что такое быть арестантом из пролетарского сословия. В течение всего это периода времени он оставался человеком с высокими моральными принципами. В этом обнаруживается стойкость характера Солженицына по отношению к превратностям судьбы.

Наконец наступило время, когда писатель был отправлен в так называемую вечную ссылку. Возможность свободно дышать, преподавать математику, физику и астрономию в средней школе, вести тихую жизнь ссыльного человека – все это и было истинным счастьем для Солженицына, который столько пережил. Весь этот сложнейший путь,- от ареста до тюрьмы, этапов и ссылки в Казахстан, от тяжелых условий жизни к относительно неплохим – Солженицын прошел и не сломался. Более того, он писал литературные произведения, чтобы ничего не упустить из вида – ни зло, ни страдания.

Заслуженно А. И. Солженицын был реабилитирован и на этом закончился один из главных этапов его жизни. Сам он о себе говорит, что «страшно подумать, что б я стал за писатель (а стал бы) если б меня не посадили» [1.21; с. 13]. То есть именно тяжелые испытания заставили его стать не просто писателем, а и символом эпохи, изобличителем лжи, искренне любящим свою страну человеком. Нужно отметить, что только смелый, честный и мужественный человек не смог бы пройти мимо зла и, более того, увековечить это на страницах литературных произведений с тем, чтобы общество знало правду.

Таким образом, из проанализированного произведения мы можем увидеть, что непосредственно жизнь и судьба Солженицына послужили основой для создания его документально-художественной эпопеи «Архипелаг ГУЛАГ» с подзаголовком «Опыт художественного исследования». Проекция судьбы на данное художественно-историческое произведение проявляется в прямом описании многих процессов, происходивших в жизни писателя, в жизни окружавших его людей и во всем СССР в период с 1918 по 1956 годы. Из этого следует, что «Архипелаг» основан на личном опыте А. И. Солженицына, воспоминаниях и свидетельствах нескольких сотен бывших заключенных [1.40; с. 112]. На страницах эпопеи он это подтверждает: «в этой книге нет ни вымышленных лиц, ни вымышленных событий. Люди и места названы их собственными именами» [1.20; с. 9].

«Архипелаг» - история поисков человека и ответа на вопрос: можно ли остаться человеком на Архипелаге и в обществе, которое его породило? Солженицын остался им несмотря ни на что потому, что его моральный кодекс был простым – считать справедливость, высокую нравственность и правду дороже имущества, дороже жизни. «Когда человек перестает дорожить земными вещами и жизнью – он обретает внутреннюю свободу, а вместе с ней силу, побеждающую Зло» [1.9; с. 31]. Но чтобы понять это, писатель должен был пройти нелегкий путь, который показал ему, что в жизни является истинно важным.






    1. Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19


База данных защищена авторским правом ©zodorov.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница