Журнал «Свободная мысль», №11, 2003 Дмитрий Фурман. Политическая система современной россии



Скачать 416.37 Kb.
Pdf просмотр
страница1/4
Дата14.09.2017
Размер416.37 Kb.
  1   2   3   4

1
Журнал «Свободная мысль», №11, 2003

Дмитрий Фурман.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ
И ЕЁ ЖИЗНЕННЫЙ ЦИКЛ.

Сейчас, через 12 лет после падения СССР и появления нового российского
государства, уже совершенно очевидно, что Россия не может рассматриваться как
«переходное» общество, идущее от коммунизма к демократии. Конечно, в большой
временной перспективе все общества – переходные, откуда–то и куда-то. СССР,
например, вполне можно в контексте истории русского народа рассматривать
как общество, переходное от общества самодержавной к обществу постсоветской
России. Такой подход не только имеет право на существование, но в
определённых пределах может быть плодотворен. Но ясно, что он совершенно не
достаточен. Русские и другие народы, входившие в СССР, действительно,
«прошли» через советский период, «вышли» из него (иными, чем вошли) и
продолжают жить и развиваться. Но сам СССР умер. СССР был живым
организмом, со своими внутренними закономерностями функционирования и
развития, со своим жизненным циклом, который завершился. И понять
советскую историю лишь из модели «перехода» невозможно.
Также недостаточна модель перехода и для понимания современной
России. В большой исторической перспективе, конечно, это – переходное
общество, как переходным обществом был и СССР. Российский народ «вошёл» в
эту систему, как он раньше «вошёл» в советскую, и «выйдет» из неё существенно
иным. Но вместе с тем, опять таки, как и СССР, постсоветская Россия – живой
целостный организм со своей внутренней логикой функционирования и развития
и своим жизненным циклом. В некотором роде Россия уже «перешла», в ней уже
сложилась относительно стабильная и устойчивая система, хотя и совсем не
такая, как в других европейских посткоммунистических странах.
Отличием этой системы от систем, сложившихся в других европейских
странах, является то, что Россия – единственная европейская страна, в которой
за весь посткоммунистический период ни разу не происходила ротация власти и в
которой в ходе её эволюции возможность такой ротации не увеличивается, а
уменьшается. В 2000 году мы были значительно дальше от возможности ротации,
чем в 1996, а в 1996 – чем в 1993 и 1991 годах. Ясно, что это отличие –
принципиальное и что логика развития этой системы - отнюдь не логика
«перехода», постепенного изживания черт, унаследованных от коммунистического
прошлого и приближения к западной модели общества
1
.
Цель настоящей статьи – показать эту логику.
1
Если исходить из важнейшего, «сущностного» признака – возможности или не возможности ротации власти, российская политическая система отличается от всех европейских посткоммунистических систем. Ротации произошли даже в Украине, Белоруссии и Сербии, хотя, естественно, в этих странах ещё нет установившейся системы ротаций, и в Белоруссии, например, после первой ротации сложилась авторитарная система, закрывшая возможность легального, конституционного прихода к власти оппозиции. По этому самому важному признаку российская система, несомненно, принадлежит к тому же классу систем, что и центральноазиатские, также исключающие конституционную ротацию власти.
Тем не менее, различия России и центральноазиатских стран – очень велики. В странах
Центральной Азии (кроме прошедшего через гражданскую войну Таджикистана) при переходе от коммунизма к «посткоммунизму» фактически вообще не происходила смены власти и старая государственная система не была разрушена. В России всё же пришла к власти демократическая оппозиция. С определёнными оговорками можно говорить о российской революции 1991 года, в то время как узбекской или казахстанской революций вообще не было.

2

Зарождение системы.


Чтобы понять российскую политическую систему и причины её
принципиального отличия от других европейских систем, необходимо
рассмотреть ситуацию её возникновения, тот «зародыш», из которого она
развилась.
Эта система возникла в результате кризиса и распада коммунистической
системы, провала горбачёвской попытки её демократической «перестройки» при
сохранении единого СССР, распада СССР и прихода к власти в России
идеологически и организационно аморфного демократического движения во главе
с первым президентом России Ельциным.
Ситуация гибели коммунистической системы, как и все подобные
ситуации (например, гибели Российской империи) – альтернативная,
заключавшая в себе возможности различных исходов. И как возникновение на
обломках Российской империи советского государства не может считаться
единственно возможным исходом альтернатив 1917 года, так и возникновение на
обломках СССР «ельцинско-путинской» постсоветской России не может
рассматриваться единственно возможным исходом альтернатив 1991 года.
Несомненно, были и другие возможности, как более, так и менее вероятные
2
. Но в
данном анализе мы исходим из реализовавшегося варианта - победы российских
демократов во главе с Ельциным, которая сразу же резко ограничила «степени
свободы», веер возможных векторов дальнейшего развития. В этой исходной
ситуации уже были заложены все основные черты последующей эволюции и
возникшей из неё нынешней развитой и относительно устойчивой системы.

Российское демократическое движение, победившее в 1991 году, было
одним из множества антикоммунистических демократических движений, которые
в этот период пришли к власти в странах, входивших ранее в Варшавский пакт и
СССР. И его лозунги (рынок и демократия), идеологическая структура
(аморфная, без единой целостной идеологии), социальный состав (основной
«ударный отряд» - массовая интеллигенция), организационные особенности (
«движение», а не партия, создание которой в тоталитарном государстве было
невозможно), методы борьбы (естественно, внепарламентские, но мирные) были
близки к тем, которые были у аналогичных движений в других странах и
диктовались общими условиями разлагающихся коммунистических режимов.
Тем не менее, были некоторые особенности российского антикоммунистического
движения, которые в тот момент не бросались в глаза, но затем, при его победе,
привели к возникновению политической системы, принципиально отличной от
систем других европейских посткоммунистических стран.
2
Уходя в прошлое, в историю, события «застывают» и всегда представляются более закономерными, чем они являлись в реальности. Другие варианты истории кажутся не вообразимыми. Между тем, ясно, что в критические, переходные ситуации, когда старая система уже разваливается, а новой ещё нет, возникает громадный веер разных возможностей и исторический выбор может определяться совершенно случайными и субъективными факторами. причём совершавшие роковые выборы люди зачастую и не подозревают о его последствиях.
Такие варианты развития событий 1991 года, как избрание российским президентом не Ельцина, как то, что никакого ГКЧП не было, или наоборот, свержение Горбачёва и ликвидация Ельцина каким-то иным, более решительным ГКЧП сейчас представляются нереальными. Но на самом деле всё это – совершенно реальные варианты, каждый из которых мог повлечь за собой совершенно не представимую сейчас цепь следствий. Очевидно, ещё более «судьбоносной» альтернативной ситуацией было избрание Горбачёва.
Другое дело, что все эти многочисленные или даже бесчисленные варианты существовали в определённых рамках. И такой варианты, как переход России к демократии западного типа, в возможности которого были убеждены российские демократы, несомненно, был вне этих рамок

3
В идеологии российского движения не могли не отражаться не только
общие условия коммунистических режимов, но и уникальные особенности
российской истории и культуры. Демократические антикоммунистические
идеологии во всех других странах могли изображать (в той или иной мере
«приукрашивая» историческую реальность) коммунистические идеологию и
систему как привнесенные извне, русским завоеванием, как результат внешнего
и насильственного искажения нормального хода национального исторического
развития, а соответственно, демократию и рынок – как возвращение к
национальной «норме». Векторы национализма и антикоммунизма, таким
образом, везде, кроме России, более или менее совпадали, борьба с коммунизмом
везде была борьбой за национальную самостоятельность и независимость, против
инонационального (русского) диктата. В России такая идеологическая
конструкция выглядела уж слишком неправдоподобно
3
.
Россия – единственная европейская коммунистическая страна, в которой
коммунистическая система была полностью «эндогенной», не навязанной извне, а
возникшей
в
результате
победы
великой
русской
революции.
И
коммунистическая система здесь не была связана с подчинением
инонациональному центру. Напротив, именно при этой системе Россия
становится ядром величайшей империи, достигнув небывалого в её истории
внешнего могущества и подчинив себе, превратив в вассалов множество других
стран. С другой стороны, в российской истории нет очевидной, ясной и сильной
национальной либерально демократической традиции, к которой могли бы
апеллировать демократы. В общенациональном пантеоне великих русских лица,
в какой-то мере воплощающие эту традицию (например, Александр II, Милюков),
вообще не занимают практически никакого места и даже стремясь найти какие –
то исторические точки опоры для своей западнической и рыночной идеологии,
российские демократы не могли найти никого лучше, чем авторитарных
модернизаторов Петра I и Столыпина.
Векторы национализма и демократии в России, таким образом,
расходятся. Очевидно, в значительной мере как компенсация этой слабости
исторической базы и расхождения национализма и демократии, в идеологии
русского демократического движения особо большую роль играла «рыночная
мифология», идея, что переход к рынку и частной собственности быстро приведёт
ко всеобщему материальному благосостоянию и послужит в дальнейшем основой
для демократии. Эта идея создавала идеологическую санкцию для «временного»
(ради конечного торжества демократии) использования неправовых и
недемократических методов
4
.
3
Попытки воспроизвести такую конструкцию, тем не менее, делались. Пропаганда демократов изображала Россию «эксплуатируемой» СССР и другими союзными республиками. Главный государственный праздник, годовщина провозглашения российского суверенитета даже именовался Днём независимости России. Но эта конструкция выглядела смешно и нелепо и название «День независимости» ( от кого?) было предметом постоянных шуток . Сейчас День независимости переименован просто в День России.
4
«Рыночный романтизм» порождал тенденцию к романтизации «прорыночных» диктатур, специфическую именно для российских демократов популярность таких, безусловно, не демократических, но «прорыночных» исторических фигур, как Пиночет и Столыпин. Таким образом, изначально в идеологии российского демократического движения была заложена возможность санкционирования авторитаризма, как и санкционирования грабительской приватизации. Поскольку рынок и частная собственность создают основу демократии, не демократический переход к ним не воспринимается как противоречащий демократическим убеждениям.
В этих особенностях российской демократической идеологии, несомненно, проявлялись как сформированная всей российской историей «неправовая» психология, свойственная и российским демократам-западникам, так и своеобразное, не осознаваемое самими демократами, влияние марксистского экономического детерминизма. Этот детерминизм присутствовал в

4
Совпадение векторов национализма и демократического антикоммунизма
создаёт основу для общенационального антисоветского, антикоммунистического
и демократического консенсуса. Такой консенсус мы видим в этот период в
центрально-европейских странах и странах Балтии, где разногласия связаны не
столько с целями (стремление освободиться от диктата Москвы и «вернуться в
Европу» было общим всем – от диссидентов до членов ЦК и от крестьян до
академиков), сколько с формами и методами достижения этих целей
5
. В России
такого
общенационального
антикоммунистического
и
национально-
демократического
консенсуса
быть
не
могло.
Социальный
охват
демократического движения был здесь значительно уже, чем в других
европейских странах. Российское демократическое антикоммунистическое
движение было движением меньшинства.
Массовую базу российского демократического движения составляла
«низовая» интеллигенция, сосредоточенная в крупных «стратегически важных»
городских центрах, прежде всего – Москве и Ленинграде. Это социально-активное
меньшинство могло опираться на идеологически неоформленное, неопределённое
социальное недовольство широких народных масс, настроения и установки
которых, однако, были очень далеки от западничества и культа рынка
российских демократов. Оно могло получать поддержку и у части правящей
советской номенклатурной элиты, которая давно утратила веру в
коммунистическую идеологию, стремилась избавиться от пут партийной
дисциплины, завидовала западной элите, и «поставила» российскому
демократическому движению его лидера – Ельцина
6
. Оно имело сильнейших
союзников вне России в лице сепаратистских движений в СССР,
антикоммунистических демократических движений Центральной Европы и в
лице Запада. Это было очень сильное меньшинство, с очень мощными
союзниками, которому противостояли разрозненные и деморализованные силы.
Тем не менее, это было меньшинство, которое «по определению» не могло прийти
к власти демократическим путём.

идеологии демократов как бы с «перевёрнутыми знаками» - общественная собственность мыслилась как источник всякого зла, для разрушения которого хороши едва ли не все средства, а частная, наоборот, как источник всего хорошего, для создания которого, опять-таки, хороши едва ли не все средства.
5
В слабой форме такой консенсус присутствовал даже на Украине, где в декабре 1991 года большинство населения на референдуме всё же одобрило независимость ( пусть не совсем ясно представляя себе её следствия). В отличие от Ельцина Кравчук в Беловежье имел мандат от своих избирателей. Это изначальное отличие украинской ситуации от российской сказывается и дальше на различии украинской и российской постсоветской систем.
6
То, что во главе движения в России стоял представитель номенклатурной верхушки – особенность именно российского движения. Во всех прочих антисоветских и антикоммунистических движениях во главе были представители интеллигенции – диссидентской или диссидентствующей (Гамсахурдия, Тер_Петросян, Эльчибей, Чорновил,
Позняк, Ландсбергис, Сависаар и т.д.)., а антисоюзные номенклатурные руководители ( типа
Кравчука, Рюйтеля, Бразаускаса) выступали с роли союзников, но никак не лидеров демократов.
Это, конечно, связано и с совершенно случайными факторами, но я думаю, всё же не совсем случайно. Другие движения отторгли бы такую фигуру, как Ельцин, а российское не отторгло именно в силу своей внутренней слабости и неуверенности в собственных силах, проистекающих из-за расхождения векторов национализма и демократии. Фигура Ельцина давала ощущение реальной силы, «народности». Безусловно, роль Ельцина в победе демократического движения трудно переоценить. С другой стороны, если все вожди – интеллигенты, при всех своих разнообразных пороках, были в той или иной мере идеалистами,
«выносившими» свой антикоммунизм, то Ельцин мог руководствоваться только примитивными властными импульсами.

5
Ситуацией,
отчасти
приближающейся
к
ситуации
прихода
демократической оппозиции выборным путём к власти, было избрание в 1991
году Ельцина президентом России (и это же – ситуация, наиболее близкая к
демократической ротации власти во всей русской истории). Однако, не говоря уже
о том, что голосовавшие за Ельцина в большинстве своём совершенно не
представляли его программу (да никакой внятной программы у него и не было, он
использовал в то время все сколь либо популярные лозунги одновременно, не
очень-то заботясь о логической непротиворечивости
7
), голосование за него не
было голосованием за реальную верховную власть, принадлежавшую в тот
момент Горбачёву. Ельцин был избран не как глава государства, а скорее как
главный оппонент главе государства, который в то время начал казаться
слишком мягким и нерешительным как сторонникам реформ, так и сторонникам
«порядка». Как оппонент главе государства, защищённый народным избранием,
придавшим ему легитимный статус, но не предоставившим ему реальную власть.
Практически никому из голосовавших в то время за Ельцина не могло прийти в
голову, что уже в течение этого 1991 года СССР распадётся, и он станет
«настоящим» президентом «независимой России».
Приход демократов и Ельцина к реальной власти произошёл не в
результате их победы на выборах, а в результате крайнего ослабления власти
союзного руководства после августовского 1991 года «путча» ГКЧП, провал
которого дал «зелёный свет» сепаратистским стремлениям союзных республик и
захвату российским руководством «явочным порядком» всё новых функций,
«ползучему» перевороту. Этот процесс завершился беловежским соглашением о
ликвидации СССР, полностью противоречащим российским результатам
референдума о сохранении СССР и желаниям российского большинства.
Российское общество не только не дало «мандата» на беловежские соглашения, но
и не было подготовлено к ним. Характерно, что несмотря на полную
растерянность и деморализованность русского общества и неоднократно
продемонстрированную затем готовность большинства россиян голосовать так,
как указывает власть, Ельцин всё же так и не решился даже пост фактум
легитимизировать беловежские соглашения каким-либо референдумом.
Особенность российской революции 1991 года, таким образом,
заключалась в том, что движение, субъективно являвшееся в основном более или
менее демократическим, пришло к власти недемократическим путём (и, будучи
движением меньшинства, оно и не могло прийти к власти демократически)
8
.
Именно эта своеобразная и даже парадоксальная ситуация и является тем
«зародышем», из которого возникает российская постсоветская политическая
система.

Становление системы.

Меньшинство, пришедшее к власти не правовым демократическим, а
«явочным» путём, естественно, оказывается в ситуации, когда путь «назад», из
власти, становится для него очень опасен. После беловежских соглашений
7
Значительное место в эклектическом наборе ельциновских лозунгов играл лозунг «борьбы с привилегиями номенклатуры», скорее эгалитаристский и созвучный настроениям народных масс, отражающий их социальный протест. Один их парадоксов российской революции 1991 года заключается в том, что в результате прихода к власти Ельцина и демократов именно номенклатура, превратившаяся в ходе приватизации в новую буржуазию, необычайно разбогатела, а привлечённые лозунгом «борьбы с привилегиями» массы обнищали.
8
При всех колоссальных различиях революций 1917 и 1991 года между ними есть одно и весьма существенное сходство. И в 1917 , и в 1991 году к власти неправовым путём приходит меньшинство, которое после этого уже не может от власти уйти и должно создавать систему, делающую такой уход невозможным.

6
российское демократическое меньшинство и его лидер Ельцин фактически
закрыли для себя путь к отступлению. Сама форма их прихода к власти
исключала возможность становления «нормальной», лояльной системе
оппозиции, передать власть которой неприятно, но не смертельно опасно.
Лозунгами оппозиции отныне должны были стать не просто обвинения в
неверной политике, а обвинения в разрушении государства, мандата на которое у
правящей группы не было. Поэтому уйти от власти, допустить к власти
оппозицию уже сразу после беловежских соглашений для Ельцина и его
соратников означало, практически несомненно, пойти под суд и в тюрьму. Перед
ними был только один путь – закрепления у власти, превращения своей власти в
«безальтернативную».
Но такое закрепление меньшинства у власти неизбежно совершается
столь же неправовым, или квази-правовым путём, как и сам его приход к власти.
Таким образом, каждый шаг на пути закрепления у власти правящей
группировки делает её уход из власти ещё более чреватым гибелью, ещё менее
возможным. Если теоретически можно ещё представить себе Ельцина, ушедшего
от власти сразу после Беловежских соглашений и не попавшего в тюрьму, то
после приватизации и расстрела парламента в 1993 году это уже просто не
представимо. Поэтому у Ельцина и его окружения был только один путь – не
назад, а вперёд.
Таким образом, уже сами особенности российского демократического
движения и его прихода к власти определяли вектор развития, сужали веер
возможностей. «Безальтернативность» становится самой сутью возникающей
системы. С самого момента своего зарождения она могла развиваться лишь в
направлении всё большей безальтернативности, всё более прочного закрепления у
власти президента, а затем - и его «династии», тех, кого будут назначать своими
преемниками стоящие у власти президенты. В этой системе не могут сложиться
неизменные «правила игры», при которых выигрывать, приходить к власти
могут разные силы, а наоборот, обеспечивается постоянство пребывания у власти
одного лица (или его наследников) при меняющихся в зависимости от ситуации
«правилах игры».

Но особенности исходной ситуации определили не только общий вектор
развития (к безальтернативности), но и формы достижения этой
безальтернативности. В исходной ситуации 1991 года, в «зародыше» было
предопределено очень многое в последующей политической эволюции России и в


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©zodorov.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница