Наталия ходырева причины физического насилия



Скачать 367.98 Kb.
Pdf просмотр
Дата15.09.2017
Размер367.98 Kb.

НАТАЛИЯ ХОДЫРЕВА
ПРИЧИНЫ ФИЗИЧЕСКОГО НАСИЛИЯ:
СУЩНОСТЬ РОДА ИЛИ ДИСБАЛАНС ВЛАСТИ?
Многочисленные исследования преступности неоднократно обращали внимание на факт превалирования мужчин среди лиц, совершивших преступление. В России, например, мужчины совершают 80-90 % умышленных убийств. Мужчины лидируют не только по числу преступников, мужчины также превалируют и среди потерпевших от физической агрессии: среди молодых мужчин убийства значительно чаще являются причиной смерти, чем среди женщин (Бэрон и Ричардсон, 1997,
222). Однако, в отличие от мужчин, женщины чаще становятся жертвами супружеского насилия и
сексуальной агрессии.
[1]
Несмотря на тот факт, что гендерные различия влияют на становление, протекание и демонстрацию агрессии, первопричины этих различий до сих пор остаются предметом активных споров. Во всяком случае, биологические и генетические интерпретации насилия и агрессии все еще продолжают находить своих сторонников (Бэрон и Ричардсон, 1997, 224).
Количественное превалирование мужчин в качестве преступников и агрессивных личностей привело к более выраженному развитию теорий по насилию мужчин. Отметим лишь некоторые из этих теорий.
Гендерные теории мужского насилия можно условно разделить на внутренне- и внешне- обусловленные. Среди внутренне-мотивированных причин насилия одним из наиболее популярных является интерпретация мужского насилия как результата процесса интеграции (интериоризации)
насилия в маскулинную идентичность. В свою очередь, к внешне- или ситуационно-обусловленным причинам можно отнести попытки увязывать происхождение насилия 1) с внешними обстоятельствами, способствующими формированию среди мужчин положительного отношения к насилию, 2) с факторами риска, способствующими агрессивному поведению, 3) с дезинтеграцией социальных институтов, способствующей превращению насилия в ключевую черту маскулинной идентичности, и, наконец, 4) с ролью отдельных сообществ и их субкультурами (Klein, 1999, 3-6).
В данной статье мне бы хотелось обратить внимание на некоторые противоречия, возникшие при попытке использования данных теорий в отечественном культурном контексте, а также на ту модификацию, которой подверглись эти теоретические конструкции в процессе их соотнесения с конкретным опытом женщин, пострадавших от насилия. Наконец, мне бы хотелось обозначить основные перспективы профилактических программ, направленных на ликвидацию дискриминации и насилия в отношении женщин.

НАСИЛИЕ КАК РЕЗУЛЬТАТ ВНУТРЕННЕЙ МОТИВАЦИИ


Одним из основных вопросов о природе насилия является вопрос о его источнике. Ряд теорий формирования личности склонны видеть причины агрессивного поведения в том социальном окружении, в котором формируется индивид. К группе таких концепций, уделяющих особое внимание взаимосвязи насилия и гендерной идентичности можно отнести психоаналитические направления, теорию социализации и – с некоторыми исключениями – теорию научения.
Несмотря на то внимание, которое уделяют все эти теории социальным аспектам и
социальному окружению в процессе формирования идентичности, локализация институтов, влияющих на формирование агрессивных поведенческих реакций и у мужчин, и у женщин, остается крайне сложной задачей. Невозможность выделения четкого “временного промежутка” в развитии личности, в течение которого происходит формирование агрессивной маскулинности, ведет с неизбежностью к пониманию того факта, что данный процесс продолжается в течении всей жизни, он интегрирован во
все социальные институты. Таким образом, чрезвычайно трудно отделить “нормальные” институты и социальные организации повседневной жизни от тех, где формируется маскулинная идентичность, корневым элементом которой является насилие. Итак, в течение всей жизни индивида существует как серьезная возможность формирования маскулинности, идентифицированной с насилием, так, соответственно, и возможность существенного пересмотра этой модели идентичности.
Действительно ли мужчины реализуют свою маскулинность в насилии? Какова связь между маскулинностью и агрессивностью? Каково то культурное наполнение конструкта маскулинности,
которое связано с насилием против других личностей?
Напомню, что в так называемой научной психологии еще со времен Фрейда развивались идеи андрогинности личности. Современная модель андрогинности разрабатывалась Сандрой Бем (Bem,
1974, 155-162) для измерения соотношения маскулинности и фемининности в рамках одной личности.
Более того, с психическим здоровьем – как мужчин, так и женщин – связывали именно андрогинную личность. Гипермаскулинность увязывалась с агрессивностью, непроявлением эмоций в сексе и подчеркнутой защитой своей чести, в случае действительной или мнимой угрозы.
[2]
С точки зрения андрогинии в личности большинства мужчин есть фемининная часть (например, в виде “Анимы” по
Юнгу). Тем не менее, в обыденной психологии, продолжает доминировать идея о подавляющей маскулинности мужчин, что, видимо, и стало существенным фактором при формировании рассматриваемых мною концепций.
В исследованиях самосознания советских подростков, проведенных в 1980-х гг. меня прежде всего интересовали черты, характеризующие ориентацию на насилие. Знаменательно, что в самооценках мальчиков 14-17 лет отсутствуют упоминания о враждебности. Наряду с
“молчаливостью”, “черствостью” и “напряженностью”, отмечены “доброта”, “дружелюбность”,
“спокойствие”, “слабость”, “уступчивость”. Оказалось, однако, что “враждебность” как черту своего
«Я» отметили девочки аналогичного возраста. Мальчиками же “враждебность” как личностное качество была упомянута только при описании “большинства мужчин” (Исаев и Каган, 1988, 93).
В исследованиях, проведенных в 1980 г. Юферевой, также упоминается, что у мальчиков портрет маскулинности более однопланов и реалистичен (См.: Исаев и Каган, 1988, 97).

Исследовательница сетует на слабо выраженную дифференциации половых ролей, мужских и женских характеристик, знаний о маскулинности и фемининности у подростков и объясняет это дефектом тогдашней “бесполой” педагогики. Сходный вывод делает в своем исследовании и Каган.
По мнению этого автора,
…четкие различия полоролевой атрибуции черт поведения появляются лишь в старших группах. Стереотипы маскулинности - фемининности размыты и амбивалентны по полу, отец в восприятии девочек - феминен. Агрессивность вообще отсутствовала в корреляциях между образом “Я сам” и “Большинство мужчин””. (Исаев и Каган, 1988, 121).
Более того, исследователей тревожит феминизация мужчин и “преобладание маскулинной аттрибуции у женщин”, с чем и предлагается бороться в “свете решения проблемы оптимизации полоролевого воспитания” (Исаев и Каган, 1988, 121).
Весьма показательны в этом отношении и опросы молодых мужчин, проведенные в 1995 году в Петербурге Д. Д. Исаевым. Опрошенным предлагалось выбрать из 95 человеческих качеств описания четырех понятий - “большинство мужчин”, “Я”, “большинство женщин”, “желательная
партнерша”. По результам исследования было обнаружено, что для описания “большинства мужчин” опрошенные выбрали такие качества, как “спокойные”, “внимательные”, “тактичные”,
“неагрессивные”, “сопереживают”, “помогают другим”. С образом собственного “Я” опрошенные ассоциировали те же самые общечеловеческие ценности, которые они приписали “большинству
мужчин”, дополненные теми качествами, которые представлены, на их взгляд, в образе большинства женщин. А именно – “нежный”, “эмоциональный”, “домашний”, “мягкосердечный”, “безмятежный”.
Исследование показало, что идеальная модель мужчины состоит из андрогинных качеств (Исаев,
1995). Таким образом, вопреки широко распространенным стереотипам, насильственность и агрессивность не были обнаружены в самооценке и репрезентации подростков и молодых мужчин.
Но если агрессивность не является ни “социально одобряемой,” ни “социально желаемой” чертой личности, то может быть, есть смысл искать предрасположенность к агрессивности в структуре отдельной личности? В многочисленных экспериментах были исследованы целые наборы
личностных черт, способствующих агрессивному поведению – т.е. боязнь общественного неодобрения, общая и ситуационная тревожность, раздражительность и эмоциональная чувствительность, тенденция усматривать враждебность в чужих действиях, убежденность индивидуума в том, что он в любой ситуации остается хозяином своей судьбы, склонность испытывать чувство стыда, сниженный/повышенный самоконтроль.
Показательно, что все перечисленные выше личностные черты довольно затруднительно отнести к собственно
“маскулинным”. Как отмечает ряд исследователей, мужчин, совершивших насилие по отношению к своим женам, не обладают единой, типичной, структурой личностных черт. Более того, сходное насильственное поведение может быть отмечено у лиц, структуры личности которых совершенно
противоположны (Бэрон и Ричардсон,1997, 190-215).
Таким образом, можно заключить, что агрессивное поведение довольно сложно прочно ассоциировать с теми или иными индивидуальными чертами. Это, в свою очередь, позволяет поставить
под сомнение увязывание конкретной (“маскулинной”) гендерной идентичности с конкретным социальным (“агрессивным”) поведением. Как уже отмечалось, в основе такого увязывания лежит механизм поляризации мужских и женских качеств, находящий свое конечное выражение в конструктах “маскулинности” и “феминности”.
[3]
Дестабилизация этой поляризации позволяет сформулировать проблему следующим образом: “То ли маскулинность, с которой мы имеем дело, не является насильственной, то ли агрессия перестала быть маскулинной?” Аналогичным образом можно было бы поставить вопрос и о феминной составляющей личности мужчины: “Почему эта составляющая оказалась подавленной и/или не нашла своего развития у мужчин-насильников?”
[4]
На мой взгляд, главная проблема рассмотренных подходов проявляется в их (не)возможности объясненить причины насилия со стороны женщин. О насилие женщин над женщинами не только в родственных, но и партнерских отношениях, стали говорить сравнительно недавно. Несмотря на то что, уровень преступности среди женщин невысок, и женщины менее склонны к совершению преступных действий, необходимо выяснить природу этих причин и не исключать женщин из анализа насильственных преступлений.
Как в таком случае будет выглядеть интерпретционная модель субъекта насилия? С кем мы имеем дело? С “маскулинными женщинами”? С “феминным типом маскулинности”? С “неразвитой феминностью”? Как происходит интеграция насилия с феминной идентичностью женщины? Или насилие женщины феминно по определению? Что реализуют женщины в своей идентичности, осуществляя насилие? Список вопросов можно было бы продолжить…
Женщины часто представляют свое насилие как политически некорректное и с трудом находят парадигмы для артикуляции своего опыта и знаний. Cоцио-биологические теории по понятным причинам игнорируют агрессивность женщин. При исследовании женщин-преступниц их нередко патологизируют – в традиционном психоанализе, например, подчеркивается нереализованный мазохизм женщин.
Феминистки по политическим причинам также стараются обходить эту тему. Ряд исследовательниц считает насилие мужчин и формы их доминирование принципиально отличным от женского и предлагает разработать особую теорию насилия женщин, которая бы качественно отличалась от теории насилия мужчин (Hird, 1995, 28). Оставаясь на позициях ситуационизма, можно предположить, что во-первых, условия, при которых женщины совершают насилие, могут отличаться от условий, в которых насилие совершают мужчины, и во-вторых, такие женщины могут иметь иную мотивацию.
[5]
По нашим исследованиям травмпунктов, 10% всех регистрируемых физических травм приходится на насилие между женщинами (Архив КЦЖ, 1993). Мифы о миролюбивости женщин и об имманентно не присущей им агрессивности очень опасны. Например, лесбиянки также подвергаются унижениям, сексуальному и физическому насилию со стороны своих партнерш. Первоначально жертвы находятся в шоке, так как не ожидают, что их отношения могут строиться по той же модели, что и гетеросексуальные отношения. Исследователи подобных отношений, однако, замечают, что в отличие от гетеросексуальных пар, лесбиянкам удается более быстро и эффективно выйти из
насильственных отношений – как потому, что партнерши более уравнены друг с другом в физических параметрах (рост, вес, физическая сила), так и потому, что они менее отягощены исполнением традиционных “супружеских” ролей (Burstow, 1992, 167- 171).
Еще одна форма насилия женщин – насилие над детьми – заставляет строить концепцию насилия как универсальную, в которой важнейшим фактом является дисбаланс власти между сторонами. Дети подвергаются насилию именно как наименее защищенный и зависимый класс. Как только они обретают власть в виде физической силы, экономической независимости, их ослабленные, постаревшие и потерявшие былую авторитарную власть матери звонят нам. Чтобы понять, почему мужчина осуществляет насилие над женщинами, надо осознать почему мы, женщины, осуществляем насилие над своими детьми. К сожалению, в настоящее время господствующая репрезентация насилия женщин в отечественных СМИ представляет таких женщин, как рациональных, жестоких, хладнокровных, потерявших свою женственность людей (Khodyreva, 1998).
Я не могу ни виртуально, ни аудиально, ни визуально выразить одновременно свою мысль о том, что агрессия мужчин и агрессия женщин и похожи, и отличаются друг от друга. В той мере как похожи и отличны друг от друга мужчины и женщины, как похожи и отличны друг от друга разные мужчины, как похожи и отличны друг от друга разные женщины. Как не похожа на себя одна и та же личность в различных социальных контекстах. Подвижную, летучую идентичность невозможно зафиксировать и поэтому невозможно надежно определить состояние и структуру личности в определенном месте и времени.
НАСИЛИЕ КАК РЕАКЦИЯ НА ВНЕШНИЕ ФАКТОРЫ
Многие эксперты – имплицитно или эксплицитно – связывают насилие мужчин с быстрыми социальными изменениями и нестабильностью, такими, как война и ее социальные последствия. При этом важно исследовать разное воздействие социальных перемен и войны на людей, прошедших войну, и на то гражданское население, которое осталось дома.
[6]
Наименее исследуемая область касается изменений от периода относительной стабильности к относительной нестабильности и вновь к стабильности. Например, как миролюбивый в довоенное время мужчина становится насильником женщин в период военных действий? Эксперты спорят о том, является ли насилие против женщин во время войны следствием социальной санкции на насилие, усугубленной “легким” доступом к беззащитным жертвам, или же мы имеем дело с идентификационными процессами, связанными с гендерными отношеними в целом, с конструкций
Я/другие, друг/враг и т.п.
Эти объяснения не являются взаимно исключаемыми. Брутализация мужчин в контексте военных конфликтов может быть мультифакторным процессом, в который может входить и санкция на насилие, и тренинг насилия, и практики унижения и объективизации тех, благодаря официальной пропаганде (или культивируемой памяти о прежних унижениях), становится маркированным врагом.
[7]

Концепция факторов риска, способствующих агрессивному поведению, выделена отдельно и возникла в ходе изучения общественного здоровья. Сторонники этой концепции подчеркивают, что при исследовании насилия мужчин против женщин, важно различать риск стать насильником
(например, мнение о том, что женщина подчинена мужчине) и риск стать пострадавшей.
Процитированные исследования о стрессе как факторе риска показывает, что взаимосвязь между ситуацией стресса, переживаемого мужчиной, и его насилием против женщины противоречиво.
Противоречия связаны с вариативностью форм стресса, которым могут быть подвержены мужчины в разнообразных ситуациях в семьие, на работы, в армии, или на войне. Кроме того, по свидетельствам социальных работников, мужчины-насильники не ищут программ поддержки до тех пор, пока не перенесут значительный стресс.
Учитывая все факторы риска, мы должны обращать внимание не только на корреляции между факторами риска и насилием мужчин, но и на моделирование самого насилия и – таким образом – на механизм “выбора” объектов потенциального насилия, вызванного стрессом. Последнее особенно важно, так как под влиянием стресса, отдельные мужчины могут осуществлять насилие против индивидов, которые, не имея каких-либо личностных отношений с насильниками, могут принадлежать к группе, идентифицируемой агрессором как подходящую для насилия или убийства.
[8]
Показательно, что разрядка стресса и фрустрации почему-то происходит в присутствии жен или партнерш, детей и матерей и почти никогда – в присутствии начальства и вышестоящих коллег (не говоря уже о насилии над ними).
Следующая концепция источников насилия акцентирует роль социальных институтов. Армия
- показательный пример института, систематически формирующего маскулинную идентичность, в которой насилие играет решающую роль. Гендерный анализ армии, например, армии Израиля наглядно демонстрирует, что успешное участие в армии, и таким образом, адаптация к насильственной маскулинности, вознаграждается в гражданской жизни в виде доступа к престижной работе и политическому влиянию (Klein, 1999, 5-6). Можно привести и более близкий пример.
Коммерческий директор одной фирмы в интервью журналу Коммерсант-власть заметил: “Можно, конечно, отмахнуться от армии, но юноша, не державший в руках автомат АКМ, мужиком никогда не станет” (Коммерсант-власть, 2000, №20). Подобные мнения преобладают, но мне бы хотелось сослаться на одного действительно мужественного ученого, который считает идею о том, что "армия сделает тебя мужчиной" верной только отчасти. По его мнению,
В психическом отношении армия делает нечто противоположное - консервирует в солдате детскую психику, задерживает его психическое развитие. Она требует от солдата быть послушным, верить авторитетам, представляет ему мало выбора, не приучает к самостоятельности - за него думают старшие, они должны обо всем позаботиться. Когда солдаты стали попадать в трудные положения (дедовщина, плен, голод), они не проявили ни инициативы, на организованности, реагируя только отдельными отчаянными выпадами…а заботу о них и ответственность за решения взяли их матери, объединившиеся в Комитеты солдатских матерей”(Клейн, 2000, 613).

Среди других институтов, играющих важную роль в преодолении насилия, можно выделить органы правоохранения (милицию), судебную систему и законодательные структуры. В отличие от армии эти институты ориентированы не столько на воспроизводство и поощрение маскулинной идентичности, связанной с насилием, сколько – хотя бы в теории – на наказание насильников (Klein,
1999, 3-6). На практике же, для российских правоохранительных органов характерно бездействие, при котором сбор доказательств рутинно превращается в провал сбора доказательств – как проверенная тактика правоохранительных органов по развалу дел. Только два-три случая из 100 доходят до приговора суда с осуждением насильника. Незащищенность пострадавшей и свидетелей, экономический прессинг со стороны следователя, судьи и адвоката подозреваемого; проблемы с родственниками, которые также выискивают личностные огрехи у потерпевшей, - это все структуры патриархата, постоянное вопроизводство которых формирует и утверждает определенное представление о социальном порядке (Бурдье, 1993, 145).
Среди социальных институтов важную роль в конструировании гендерной идентичности, гендерных иерархий и, таким образом, общественного мнения в отношении насилия против женщин играет и религия. Наши попытки установить контакты с представителями православной церкви для взаимодействия в борьбе с насилием против женщин выявили серьезные разногласия. Как сформулировал один из представителей русской православной церкви, для борьбы с насилием мужчин против женщин необходимо обучать женщин молитвам, так как Диабол действует только через женщин и поэтому женщины должны молитвами строить над собой Покрова и защитить тем самым себя от Диабола, чтобы Диабол не мог через них воздействовать на мужчин и мужчины бы не творили зло”.
На мой вопрос о профилактической работе во время проповедей с мужчинами, данный представитель сказал, что это не нужно.
[9]
Таким образом, на сегодня вряд ли можно говорить о наличии развитой системы социальных
институтов, способствующих конструирования ненасильственной маскулинности.
Существенным фактором в развитии/преодолении насилия против женщин могут выступать и отдельные сообщества, заинтересованные группы. Сообщества могут способствовать насилию против женщин путем, например, распространения и тиражирования определенных взглядов на насилие над женщинами. В частности, популярные и научные российские издания вносят лепту в сексизм и восприятие насилия в обществе. Автор одной из книг, например, доказывает, что освободившись от излишнего уважения к женщине мужчина способен дать счастье и себе, и женщине:
Это так же справедливо, как и то, что мужчина, чрезмерно уважающий женщину, не способен полностью оправдать ее сексуальные надежды, а значит и сделать ее счастливой. Во всех мыслимых смыслах женщины - это существа, pati natae (рожденные для подчинения).
(Зарубинский, 1999, 288)

Старейший советский криминолог в своем исследовании женоубийц отмечает, что процесс раскрепощения женщин, в результате которого женщины получают равные с мужчинами права и теряют некоторые привилегии, вытекающие из традиционного отношения к ним как с “слабому, прекрасному” полу, способствует осложнению внутрисемейных отношений. Согласно этому автору, мужчины и женщины вообще по-разному видят идеальное распределение ролей в семье. Так, больше половины женоубийц считали, что главой семьи должен быть муж; во время взаимоотношений с женами в течении совместной жизни у них изменилась позиция в пользу авторитарного положения мужчины. На момент преступления 60% преступников-мужей не были удовлетворены своей ролью в супружеских отношениях. В вопросе о женском поведении мужчины ориентированы вполне определенно, среди них не оказались таких, для которых бы добрачный образ жизни супруги был бы безразличен. Так 22% осужденных женоубийц, рассчитывавших получить в жены девственницу, испытали разочарование. Почти треть мужчин, осужденных за убийство жены, рассчитывавших на верность партнерши по браку, пострадали от супружеской измены. Кроме того, 15% женоубийц имели основания для сомнения в поведении жены. Для женоубийц типична известная неудовлетворенность своими финансовым положением в семье. По их мнению, их жены часто не справлялись с покупкой продуктов питания, со стиркой и глажением, с уборкой помещения. На их взгляд у жен хуже всего обстояло дело с покупкой продуктов питания и приготовлением пищи (См.: Шестаков, 1996, 11-33).
Как отмечает автор,
Ущемление мужского авторитета способствует совершению преступления... Итак в плане конкуренции за лидерство, в различных формах ее проявления, обострению взаимоотношений способствовала недостаточно сильная позиция мужчины в семье (Шестаков, 1996, 17)
[10]
Позволю себе не комментировать интерпретации автора, основанные на природно-биологическом базисе поведения мужчины и женщины. Вывод его исследований заключался в том, что осужденные мужья в 30% случаев испытывали любовь и чувство симпатии к своим жертвам, в отличии от мужеубийц, которые не испытывали любви к мужу во время совершения преступлений и после него.
“Суетно-мелкие обстоятельства,” к которым автор причисляет “низкую культуру убийц и их жертв, пьянство, хамство, материальные затруднения, жилищную неустроенность или недостатки в работе милиции, своевременно не вмешавшейся в развитие семейного конфликта” интересовали его постольку, поскольку “все это касалось темы любовной страсти, терзавшей душу преступника”
(Шестаков, 1996, 5).
Таким образом, сообщества обеспечивают (или оказываются не в состоянии обеспечивать) функционирование структур, способствующих ненасильственному поведению мужчин, они могут контролировать или/и воздействовать на эти структуры во время социальных изменений. В свою очередь, сами сообщества сталкиваются с социальными последствиями насилия над женщинами.
МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ИССЛЕДОВАНИЯ НАСИЛЬНИКОВ


Феминистские исследовательницы давно и активно обсуждают как саму возможность проведения исследований мужчин-насильников, так и и те методы, с помощью которых эти иследования могут быть осуществлены. Среди важнейших проблем выделяются взаимоотношения насильника и исследовательницы, установление взаимопонимания, осложненного, с одной стороны, предубеждением к насильнику, а с другой – трудностями в преодолении эмоций при описании насильником своего агрессивного поведения, (что, в свою очередь, может вести к поверхностным, оправдывающим и неправдивым ответам). Такая критическая позиция исследовательниц и их вызов насильникам во время интервью может входить в противоречие с главной целью – т.е. раскрытием мотивов насилия путем получения достоверной информации от насильника. (Lewis&Cavanagh, 1996,
31). Не менее важными представляются и проблемы интерпртаций показаний мужчин, а также связь этих интерпретаций с общественными представлениями о насилии. Кроме того, помимо научных задач, феминистские исследования ставят своей целью и изменение поведения насильников, что предполагает конструктивную конфронтацию с ними (чаще в конце интервью). Цель такой конфронтации – продемонстрировать, что насилие само по себе может воспринимается как серьезная проблема на профессиональном, а не бытовом уровне (Ptacek, 1996). Само существование центров, считающих насилие социально неприемлемым, осуждающих агрессию мужчин вызывает неприятие у насильников, даже если там работают другие мужчины. И интервью в таких условиях скорее всего будут походить на объяснения. Интересно что с такой реакцией на деятельность нашего центра помощи жертвам сексуального насилия мы столкнулись еще в 1991 году не только со стороны наиболее темпераментных насильников, но и со стороны академической среды – коллег-психологов, как мужчин, так и женщин.
Имеющие власть, в том числе физическую и экономическую, имеют и власть интерпретировать и объяснять подчиненным свою непререкаемую правоту. Символическая власть со стороны доминирующей группы распространяется и на то, как оценивается и интерпретируется насилие. Ряд исследователей, например, считает, что объяснения мужчин, совершивших насилие нельзя считать достоверными (Ptacek, 1996). Тем не менее, если их объяснения поместить в контекст феминистского анализа, то полученные данные внесут определенный вклад в разработку проблемы.
Объяснения представляют из себя сложное сочетание желания предвосхитить осуждение, сохранить свое лицо с помощью употребления “социально одобряемого словаря” Среди объяснений по поводу нейтрализации своего социально неодобряемого насильственного поведения насильники часто применяют отговорки и оправдание. Последние отличаются друг от друга степенью признания ответственности за свои действия. С точки зрения традиционной маскулинности, попытки избежать ответственности за свои действия, потеря контроля, ослабление воли эмоциональная аффектация,
[11]
потере контроля над собой под влиянием веществ
[12]
не являются признаком поведения настоящего мужчины. Получается, чтобы оправдать себя, можно отказаться и от своей маскулинной идентичности. В итоге – вместо “самообладания”, “сдержанности”, “устойчивости при употребление веществ”, “силы воли”, “рациональности”, “логичности”, “неэмоциональности” и т.д. и т.п. – “потеря
головы”, “вспышка гнева”, “неуравновешенность”, “неуправляемая жестокость”, “провал в памяти”,
“временное умопомрачение”. В то же время многие насильники считают, что вели себя как мужчины.
Второй составляющей оценки собственного насилия является интерпретация роли жертвы.
Здесь присутствует та же тактика снятия ответственности и переноса ее на жертву. Обвинения в адрес жертвы и ее роль в совершении насилия против нее варьируются от “полной власти над мужчиной”, где он выступает “безвластной марионеткой в ее руках”, до “провоцирования,” которое преобладает в нашей криминологической и психологической литературе и в интервью специалистов. Большинство насильников считает, что физическое насилие было применено ими правомерно – как ответ на словесные оскорбления и вызывающее поведение со стороны женщин. В их оценках эти два вида поведения (т.е. физическое насилие и словесное оскорбление) оказываются уравнеными. Парадокс состоит в том, что свою физическую агрессию они считают приемлемой, в то время, как вербальные нападки со стороны жен – недопустимыми и достойными физической расправы.
Взаимосвязь между потерей контроля и намеренностью угроз, между реализацией физического насилия и нанесением боли с целью осуществления контроля также не лишена противоречий. С одной стороны, действия насильников находятся за пределами контроля и осознаваемости, с другой стороны – насилие имеет хотя бы минимальное рациональное основание и преследует контролирующе-воспитательную целенаправленность (например, сохранения отношений с женщиной). Часто эти объяснения нелогичны и противоречивы, но доминирующая группа не особенно заботится о непротиворечивости и логичности своих объяснений
Среди оправданий превалирует отрицание своей вины за совершаемые действия в виде отрицания или минимизации причиненного вреда, такие как отрицание страха жертв, тяжести повреждений, непонимание последствий влияния насилия на дальнейшие отношения. Среди превалирующих причин насилия насильники (также как и наши криминологи) называют недостатки женщин – “неумение хорошо готовить”, “сексуальная непривлекательность”, “недостаточная почтительность”, “незнание того, когда ей надо молчать” и “неверность”. По мнению феминистских криминологов подобный социально одобренный словарь устанавливается внутри культуры (Ptacek,
1996). Те же слова и аргументы в случаях обращения в милицию и суд мы слышим от специалистов - психологов, психотерапевтов, психиатров, педагогов, судей, адвокатов, прокуроров, как мужчин, так и женщин. Слово “насилие” заменяется словами “физическая реакция”, “употребление физической силы”, а “сексуальное насилие”, и даже “покушение на убийство” превращается в проявление
“любви”(Шестаков,1996, 11-22).
Сексистские оценки и интерпретации активно навязываются потерпевшим. Влияние этой доминирующей идеологии в отношении насилия ядовито и жестоко калечит судьбы женщин, трагически ухудшает качество их жизни. Женщины воспринимают эту идеологию и интерпретирует свое поведение и насильников с патриархатных позиций. В качестве примера подавляющего влияния такой идеолгии приведу случай из практики нашего центра. Молодая замужняя женщина, мать малолетнего ребенка утром добиралась до поликлиники. Не рассчитала время до приема и, боясь опоздать, попросила “частника” подвести ее. Вместо этого водитель и его спутник отвезли ее на
квартиру и там насиловали целый день. Обращение поступило к нам в день преступления. Мы готовы были сопровождать ее вместе с ее матерью (которая оказала ей безусловную поддержку) для возбуждения уголовного дела. Тем более, что внешность, место жительство и машина преступников могли быть легко идентифицированы. Проблема оказалась в том, что пострадавшая более всего была обеспокоена неизвестной для нее реакцией мужа. Как он воспримет случившееся? Не перестанет ли он ее любить, не начнет ли обвинять?
Опасения пострадавшей оправданы, так как уровень консерватизма и сексизма наших молодых мужчин достаточно высок. В нашей практике немало случаев, когда попытки помочь замужним жертвам изнасилований сопровождались многочасовыми переговорами с их мужьями, переполненными гневом и обвинениями по отношению к своим пострадавшим женам (Архив КЦЖ,
2000, СПб). При этом редко кто из клиенток понимает всю несправедливость традиционного уклада, мало кто ставит под сомнение экономическое, финансовое и сексуальное превосходство своих мужей, приоритет их потребностей и желаний.
Выгоды от насилия существуют – это безопасное изнасилование сексуально доступных объектов – одних–бесплатно, других–за деньги – бесплатное бытовое обслуживание, социальный статус женатого и детного мужчины в глазах “делового” общества. Поэтому доминирующая группа современных мужчин с большим недоумением и негодованием воспринимает происходящие социальные изменения. Часть из них теряет бесплатную прислугу и удобства, неограниченный доступ к сексуальным удовольствиям, психологический комфорт. Мужчины не успевают за подобными изменениями и относятся к ним весьма консервативно. Но не из-за того, что их руки физиологически не приспособлены к зашиванию, мытью и чистке, а психологически они не испытывают материнской нежности при бесконечной смене пеленок-подгузников и общении с подростком. Самое главное, что время, потраченное на все вышеперечисленное, никак не оплачивается, не входит в трудовой стаж, не учитывается при начислении отпуска и больгичного, да и Нобелевскую премию за это никто еще не получил.
СИТУАЦИОННАЯ МАСКУЛИННОСТЬ
Идея ситуационной маскулинности может быть рассмотрена как некий паллиатив для сохранения понятия, столь любимого многими. Проявление насилия ситуационно и зависит от динамики властных отношений между людьми на личностном уровне. Это значит, что в определенных ситуациях каждый из нас может проявить жестокость, что было, кстати, доказано классическими экспериментами Милгрэма по использованию электрического шока по отношению к испытуемым, когда тонкие ситуационные силы пересилили благие диспозиции людей (Росс и
Нисбетт, 1999, 109-118). Есть и менее “лабораторные” свидетельства подобных тенденций.
Достаточно напомнить о массовых изнасилованиях заключенных женщин в сталинских лагерях, о
“дедовщине” в армии, о массовых изнасилованиях во время войны в бывшей Югославии, о высокой степени распространенности физического и сексуального насилия над детьми в семьях.

Обычно женщины не замечают общего ситуационного фактора экономического и физического превосходства мужчин. Такая возможность поддержки и самопомощи предоставляется им в нашем центре. Клиентки понимают типичность ситуаций, в которых они оказываются: отсутствие работы или возможности устроится на работу; отсутствие денег на получение образования; многодетность или наличие больного ребенка; заработок, не достаточный для самостоятельного существования и нормального уровня жизни. О том, чтобы запросто уйти в другую квартиру или в социальное жилье не идет и речи. На вопрос, о том, стали бы потерпевшие женщины обращаться за психологической помощью, если бы у них была экономическая возможность купить отдельное жилье и удалиться без всяких проблем от насильника, одна женщина выразила свою мысль весьма убедительно:
“Спрашиваете! Я вообще не стала бы расстраиваться и обращаться к вам.”
Клиенткам часто внушается их партнерами, что в свои 20, 30, 40 и т.д. лет они никому не нужны, что кроме него больше на свете других мужчин нет (про других женщин речи, как правило, вообще нет). Традиционным аргументом против ухода является “пагубное отсутствие” у ребенка
(особенно – мальчика) “мужского” образца для подражания. Кроме того, физически женские тела более доступны для насилия (особенно, его сексуальных форм), они менее натренированы наносить удары по другим телам, имеют меньше навыков в обращении с оружием.
[13]
И все-таки, сложившийся расклад физической и психологической власти, баланс зависимостей проявляется в конце концов в насилии одного человека над другим. На уровне межличностных отношений этот дисбаланс более мобилен, чем общий социально-экономический дисбаланс. В нашей практике сейчас много случаев, когда экстремальные ситуации беспомощности жертвы создаются насильниками обдуманно. Среди наиболее типичных методов можно отметить использование психотропных и снотворных препаратов для захмелевшей жертвы в случаях изнасилований и сексуального использования, а также нанесение болевого шока при киднепинге женщин для перевоза в безопасное для насильников места. Чрезвычайно редки случаи совершения насилия мужчин над женщинами при свидетелях. Реализации маскулинности ищет для себя безопасного и непубличного контекста - беспомощности жертвы из-за темноты, потери очков, денег, страха, неожиданности, отсутствия свидетелей.
[14]
Что можно противопоставить этому? На мой взгляд, необходима реализация проекта, в котором отказ от понятий “фемининности” и “маскулинности” как идентификиционных конструктов сопровождался бы радикальным пересмотром отношения к человеческим качествам и свойствам, без традиционного деления на “мужское” и “женское”. Теория гендерной схемы Сандры Бем представляет радикальную альтернативу конструкту “маскулинности/фемининности”. Если мужчина в своей личности реализует то маскулинность, то феминниность в зависимости от ситуации, (что можно сказать и о женщине), не проще ли избавиться от этих терминов и использовать термин
“человеческие качества” у каждого индивида. Таким образом мы сместим акцент с выяснения конкретных личностных качеств насильников и виктимных черт жертв и будем больше уделять внимание созданию широкого социально-политического контекста, который бы предоствлял равных условиях всем людям, независимо от их половй принадлежности.

Сандра Бем представляет гендер как процесс и познавательный механизм. При помощи гендера происходит маркирование всех характеристик и явлений как “мужских” или “женских”.
Следствием этого процесса становится отслеживание и оценка индивидуального поведение и характеристик других людей с точки зрения его/ее “мужественности”/“женственности”. Само-оценка таких схематиков является постоянной заложницей этих сверок. Чувство их самоуважение подвергается большому испытанию если поведение оценивается как несоответствующее схеме (Bem,
1981).
При объяснении насилия c помощью данной теоретической перспективы можно избежать уже упомянутых противоречий конструкта маскулинности. Насилие перестанет маркироваться исключительно как атрибут маскулинности. Вместо этого, в центре внимания находится анализ
властного дисбаланса и тех разнообразных ситуативных условий, в которых могут оказаться пострадавшие. Таким образом, может быть сформулирована гипотеза, о том, что более схематично- ориентированные личности будут более агрессивны и насильственны, чем асхематичные.
Подобная перспектива будет сталкиваться с серьезным сопротивлением. В данный конкретный исторический момент маскулинность рассматривается как нечто очень важное, как неотъемлемый аттрибут. И в качестве этого аттрибута при желании может выдаваться все, то, что есть под рукой. В том числе и насилие. Только тогда, когда культура, тиражируемая СМИ, не будет выделять маскулинность как атрибут определенного пола, подобную схематично-агрессивной идентичность будет крайне трудно сохранить, воспроизводить, и реализовывать.
ПРОФИЛАКТИЧЕСКИЕ ПРОГРАММЫ

Норвежские мужчины, наиболее продвинутые в осознании проблем мужского насилия, задаются вопросом, каковы причины, благодаря которым мужчины могут быть заинтересованы в достижении равенства и преодолении насилия? Нельзя сказать, что им удалось обнаружить большой энтузиазм и заинтересованность в отношение к этой проблеме. Интерес чаще всего возникает в трех ситуациях: 1) когда женщины из ближайшего окружения страдают от неравенства со стороны других мужчин; 2) когда сам мужчина испытвает критические моменты в своей жизни (развода или потери работы); 3) когда у них есть дети, которых они любят и хотят стать хорошими отцами. (Де Сэнгли,
1999, 28) На основании этих перспектив и строятся программы для мужчин. На первую перспективу в основном опираются программы ре-формулирования содержания маскулинности и поиски новой маскулинности. Психоаналитические перспективы предлагают уменьшить напряжение между “Я” и
“другими”, и тем самым дать возможность мальчику идентифицировать себя с матерью и фемининной моделью без опасения вызвать град насмешек. С этим направлением связаны попытки наполнить одержание мужественности как эротическую категорию, которая не поддается объяснению и брызжет жизнью, весельем, теплотой и энергией в противовес жестокости, грубости и нечувствительности (Моберг,1999, 1-5).

На мой взгляд, устойчивый принцип полярности “маскулинного/фемининного” является серьезной преградой в ре-формулировании содержания маскулинности. Маскулинность невольно превращается в фемининность. Поэтому попытки построить ненасильственную маскулинность весьма сомнительны.
Как мы видели, насилие реализуется в поведении, на уровне самооценки и личностных характеристик оно неуловимо.
Именно поэтому программы, построенные на деконструкции самой дихотомии понятий
“мужского/женского” в группах повышения сознания для мужчин вызывают особый интерес.
Примером может служить феминистская педагогика супругов Бем на основе принципов де-
генерализации гендерных стереотипов, обучения индивидуальным различиям, схемам сексизма и культурного релятивизма (Bem, 1981).
Наш опыт проведения программыМужчина может остановить насилие
[15]
показал, что даже миролюбивые с виду мужчины-работники педагогической сферы привержены идее физического наказания детей. Идеология насилия очень устойчива. Поэтому должны быть и внутренний, и внешний регуляторы реализации. Такие, как, например, полная доступность и возможность для любого ребенка сообщить немедленно о совершенном над ним/ней насилии и безусловная помощь ему/ей в этих случаях с принятием мер против насильника. Опыт проведения программы убедил нас в необходимости привлечения мужчин-феминистов к этим проблемам. К сожалению, у нас до сих пор все ограничивается теоретическими публикациями. Я больше уважаю тех американских, немецких, финских парней, которые учат женщин бить себя в пах на курсах самообороны, помогая женщин преодолеть отношение к своим телам как беспомощным и неумеющим постоять за себя.
[16]

ИСТОРИЯ СЛУЧАЯ

Из года в год в нашем центре 70% всех консультаций составляют разнообразные случаи насилия по отношению к женщинам. Среди субъектов насилия лидируют знакомые мужчины (около
80% случаев), 10% - это насилие женщин над женщинами, 10% - насилие над женщинами со стороны незнакомых мужчин. Среди “знакомых мужчин” преобладают мужья, бывшие мужья и партнеры.
Единичные случаи обращения насильников-мужчин в наш центр с целью воспитания жен или угроз сотрудницам не меняют общей тенденции – за помощью в центр обращаются в основном пострадавшие женщины. Поэтому о том, что из себя представляет насильник мы узнаем именно от них. Эти, казалось бы, беспорядочные и противоречивые описания пострадавших женщин представляют собой двоякую картину – картину “непричесанного” социального контекста противоречивой реальности и такую же картину поведение партнеров этих женщин в данном
“непричесанном” контексте. Это – не показание на суде против насильника, это – переживания и попытка изменить поведение любимого человека, сделать его ненасильственным.
[17]
Метод описания насильника пострадавшей женой может показаться чрезмерно искаженным, тем не менее, мы решили использовать его здесь, так как описания давались любящими и сверхтерпеливыми женами, не желающими развода.

- Мы расходимся с мужем после 25 лет совместной жизни и я уезжаю в коммуналку. Знаете у нас была очень дружная семья, мы были вынуждены уехать из Латвии. Я понимаю его претензии - я не всегда удовлетворяла его интимные потребности и я сейчас понимаю свою ошибки.
- Какие ошибки?
- Ну, это можно назвать фригидностью.
- Это что такое?
- Это муж мне так говорил. Но я не могла после грубости поддерживать отношения. Он грубо ко мне относился - достаточно грубо, кричал... Он был груб, накануне оскорблял - не могла отвечать взаимностью.... Вы не думайте - у него много хороших черт, а это издержки. Он по натуре лидер - пришел, увидел, победил. Так что его поведение естественное. Сейчас я понимаю, что это была моя ошибка
- Какая ошибка?
- Понимаете выяснилось, что мы разные люди.
- Когда это выяснилось ?
- С самого начала. Вот он хочет и все..
- Довольно сложно вступать в интимные отношения, когда перед этим с Вами грубо обходились.
- Вообще я последние годы обратила внимание, что он никогда не интересовался моим мнением. Скажет свое слово и уйдет. Я ему вдогонку пытаюсь что-то сказать А он только рукой махнет - не важно, что ты думаешь. Он все сам покупает. Когда я пытаюсь что-то сказать о цвете обивки, он говорит, что я ничего не понимаю. Так что у меня теперь апатия развилась к покупкам. Я в жизни не пропаду, у меня есть хорошая работа, я была активисткой, даже депутатом... Я все время боялась, что он меня бросит. Он - человек сильной воли, а я слабой. Если бы была сильной, то ушла бы давно. А у меня животный страх его потерять. Вот люблю его, все черты его мне нравятся. Человек он семейный, устои его стабильные. А сейчас говорит, что психолога ему не надо. Он пойдет в страшный разгул, что бы компенсировать годы, проведенные со мной.
- Вы так послушно уходите в коммунальную комнату, а ему оставляете дом?
- Да, мы с двумя сыновьями прописаны в комнате. Но этот дом он выстрадал.
- Но вы же тоже вложили в него огромный труд.
- Да, в этот дом я вложила все. Дом, огород, сад. Там в городе у меня этого ничего не будет. Я работала и бухгалтером, и начальником отдела кадров в его фирме, и еще подрабатывала в магазине, когда денег было мало.
- Это была семейная фирма?
- Да. Фирма теперь поднялась. Мой муж понял, что он многое может в районе, многое от него зависит. Мы тут ехали в машине и я посетовала на одного нашего сотрудника, как он недобросовестно поступил с нашими деньгами. На что мой муж меня поправил - не наши, а
мои деньги. Он меня даже назвал иждивенкой. Обидно как-то. Для меня главное сохранить отношения. Если он меня позовет на огород, то я приду, а сама не поеду. Когда пойму, что отношения будут безвозвратны, тогда займусь собственностью.
- Как сыновья относятся, к вашему разводу?
- Они в шоке. Одному 22, другому 25. Я никогда не выносила проблему на детей, и они думали, что у нас все хорошо. Я никогда не скандалила. Все протекало скрытно. Я приходила с работы и сразу готовила на всех. Тут дети, приходили друзья, сотрудники.
Сплошной круговорот. Я никогда не была в одиночестве. Я привыкла быть нужной. Мне нравится заботится. Семья для меня первей, чем работа. А теперь кому я нужна? Сейчас у меня бывает такое состояние, что мне кажется, что я захлебываюсь, задыхаюсь. Все кончено.
Катастрофа. Страх. Он мне в нашем окончательном разговоре сказал, что я не была ему женой - не поддерживала в его начинаниях.
- Что для вас семья?
- Семья - это когда вместе. Обязательно семья и дети. Это я понимала с 15 лет.
(Архив КЦЖ, 2000, СПб)
Я привела отрывок из типичной консультации при психологическом насилии, когда физической агрессии еще не произошло. Женщина обращается не по поводу насилия, а в связи с ее стремлением сохранить семью. Типичны сообщения о том, что мужчина отказывается от разговоров и не заинтересован в улучшении семейных отношений – “к семейному психологу не пойдет”. В данном случае представлена семья, где женщина не претендовала на лидерство, несла двойную нагрузку, скрывала конфликты. Центром здесь является пренебрежительное отношение мужчины к женщине как человеку, жене, любовнице, коллеге по работе и домработнице в одном лице. Можно сказать, что психологическое насилие - это начальная фаза в процессе насилия. Как мы видим в данном случае присутствует и дискриминация в отношении собственности, в виде экономического насилия: “Он мне сказал, что я его устраиваю как работник. Но это пока... Не знаю, что будет потом.” Мужчина, обладающий властью и деньгами, приватизировал себе и власть решать кому принадлежит собственность и материальные ценности, он властен давать оценку семейным отношениям и ставить диагноз (“фригидность”). Он монологичен, не нуждается в выяснении мнения психологически зависимого от него человека. Он самодостаточен: не он боится потерять семью и жену, а она
“задыхается от страха” его потерять.
Пример символической власти налицо. Здесь – не только иерархия в распределении физической и экономической власти, но и иерархия интерпретаций насилия и его последствий, позволяющая блокировать доступ к внешней помощи.
[18]
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Конструкт маскулинности, мифический и пустой сам по себе, наполняется содержанием в зависимости от времени, места и целей господствующих (групп) индивидов. Конструкт
маскулинности не в состоянии продуктивно объяснить причины насилия мужчин в обществе и семье и содержит много противоречий. Если мы зададим вопрос о том, почему люди с более высоким статусом применяют насилие по отношению к слабым, то ответ окажется прост – они могут это себе позволить. Пользоваться современными рабами и рабынями - весьма распространенная практика в нашем мире: будь то селения Чечни или фермы и фабрики США. Феномен “контрабанды живого
товара” -- людей – глобален. Пока властные позиции детей и взрослых, мужчин и женщин, Севера и
Юга, Востока и Запада не выровняются, в определенных ситуациях у большинства людей будет искус и возможности злоупотребить властью. А мы тем временем будет строить свои громоздкие теории и концепции и гадать, что лежит в основе этих злоупотреблений – то ли импульсивность, то ли история насилия в семье, то ли реализованная маскулинность.
На мой взгляд, необходим акцент на ситуативности, на анализе совокупности таких факторов, как безнаказанность или сложность доказательства вины насильника, удобные обстоятельства для насилия (т.е. отсутствие свидетелей, попустительство со стороны правоохранительных органов, нейтральность или поощрение общественного мнения, слабость наказания), статус сторон, беззащитность пострадавшего (бедность, отсутствие социальных связей, экономическая и психологическая зависимость ) и т.д.
Преодоление дисбаланса власти – процесс длительный и психологически мучительный для подчиненных групп. комплекс экономической, политической, символической и психологической власти должен постепенно изменять свою концентрацию и создавать условия равных возможностей.
Взаимосвязь теоретических перспектив проектов качественных гендерных идентичностей и общечеловеческих качеств неразделимы и могут быть апробированы только на уровне социальной практики.
[1]
Российская криминальная статистика, впервые опубликовавшая пол потерпевших в 1993 году, весьма несовершенна и не содержит полного гендерного анализа. Так, отсутствует статистика по смертности женщин в результате побоев. По данным одного российского семейного криминолога среди членов семьи, ставших жертвой внутрисемейных преступлений, чаще всего встречаются жены преступников, затем дети, родители, мужья ( в случае мужеубийц) и, наконец, иные родственники (Шестаков,1996, 7). Если совместить данные Шестакова и Боголюбовой за 1993 год, то среди 29 213 убийств и покушений на убийство женщины составили 14 521 убитых. При этих данных женщины явно составляют ни как не менее половины. Если считать всех потерпевших в 1993 году, то женщины составляют 36, 3 % (Боголюбова, 1996, 59-64).
[2]
См. работу Пола Робинса, опубликованную в данном сборнике.

[3]
Другая проблема данных концептуальных подходов связана с общими методологическим проблемами диспозиционного направления (личностных черт), которое показывает слабую предсказательность поведения на основе личностных характеристик (Росс и Нисбетт,1999, 205-242).
[4]
Задавая вопросы в русле нейро-лингвистического программирования можно изучать то, как современная маскулинность наполняется конкретным содержанием: “А почему вы решили, что это свойство непременно относится к мужчинам?” “Вы говорите, что мужчина должен защищать? Что вы под этим понимаете?” “Что значит мужественный?” “Почему же сила к женщинам не относится?” и т.д.) Все это дестабилизирует, разрушает гендерные стереотипы во время терапевтических бесед на личностном уровне.
[5]
Например, есть гипотеза, что женщины в основном убивают, после долгих лет издевательства и насилия со стороны мужей, не находя защиты со стороны общества.
Интервью с российскими женщинами, отбывавшими наказание за убийство своих мужей, показали, что они годами страдали от насилия со стороны своих мужей и отцов, не находя защиты со стороны милиции. (См.: Огонек, 1996, № 9.)
[6]
Как заметил в беседе со мной один санкт-петербургский адвокат: “Что вы занимаетесь какой-то ерундой?!
Угрозы, психологическое насилие... Вот будет война, тогда все станет на свои места. Тогда у мужчин будет настоящая жизнь и тогда вы узнаете про настоящие проблемы”(из интервью с адвокатом Р. в ноябре 1998,
Санкт-Петербург).
[7]
Эксперты обсуждают роль стыда и умолчания, которое продолжается и в период мирной жизни многих поколений. Память женщин о массовых изнасилованиях во время прошлых и современных войн, может вести к формированию чувства глубокой депрессии и замкнутости. Так, женщины, чьи мужья или партнеры участвовали в афганской или чеченских войнах, неоднократно обращались на наш телефон доверия. Однако, остается неясным, стало ли агрессивное поведение супругов в отношении своих жен следствием их собственного участие в боевых действиях против гражданского населения, или они уже уходили на войну сформированными насильниками. Как отмечает Андрей Новиков, из-за безработицы и невозможности уехать «многие молодые люди желают служить в армии. ... потому что видят в военной службе единственную возможность устроится в жизни. Многие мечтали поехать в Чечню контрактниками и заработать «кучу бабок». «Многие не случайно оказались на войне. Есть среди них и мародеры, и просто убийцы: злобные, циничные.» «В тренажерные залы страшно заглядывать: они работают как инкубаторы по отращиванию телес. Приходит пацан - выходит динозавр с маленькой бритой головой» (Новиков 2000).
[8]
Например, избиениям и изнасилованию подверглась клиентка нашего центра со стороны молодого человека, затащившего ее на чердак жилого дома (1998 г). Он был недоволен и разгневан тем, что “все молодые женщины - стервы, ведут себя как зазнайки, высокомерны, не обращают на него внимание и с ними трудно пообщаться и познакомиться”.
[9]
Из интервью с автором в 1995 г., Санкт-Петербург, ПЦГП.
[10]
Лекции на основе этой монографии читаются на юридического факультете Санкт-Петербургского государственного университета.
[11]
“Я как творческий человек должен разряжаться, иначе я не смогу творить.” (Из интервью с насильником,
2000, Санкт-Петербург).
[12]
Поведение в состоянии алкогольного опьянения скорее является социально приобретенным поведением, а не химически детерминированным. Поведение человека в состояние алкогольного опьянения широко варьируется в зависимости от культуры. Если существует представление что алкоголь приводит к насильственным действиям при потере контроля, то люди будут думать, что алкоголь действительно имеет такие свойства. А аргумент “потери контроля под влиянием алкоголя” будет использоваться для оправдания насилия. Не надо упускать из вида, что насильники совершают насилие и в трезвом виде. “-Ваш муж пьет? -
Нет, он спортсмен. Совсем не пьет, придерживается здорового образа жизни, бегает по утрам. Он кладет стальной прут в палец шириной к изголовью моей кровати”(Архив КЦЖ, Спб,1996).
[13]
Студентки чаще, чем студенты говорят об отсутствии безопасности в обычной жизни – о невозможности ходить и гулять одной, возвращаться поздно домой, о невозможности поездок на природу или путешествиях в одиночку. Студентки также отмечают напряженности работы в частном бизнесе, обусловленной притязаниями хозяина или преподавателя–мужчины (Группы со-консультирования на факультет психологии СпбГУ 1992-2000 гг.).
[14]
“Я мыла посуду в бараке. И за дверями нашей ярко освещенной кухни была темная тайга, где ходили мужчины. Ни фонаря, ни света. Проходя мимо открытой двери, я увидела мужчину, который протянул ко мне руку. Я пошатнулась. Но наша повариха, оттолкнула меня и захлопнула дверь, а то бы еще ни много и я туда упала.”( Интервью в КЦЖ при подготовке консультантов, 1995).
[15]
В рамках проекта “Культурная и гендерная ситуация в городе Мирный” под руководством Либоракиной
М.И.(1991-1992)
[16]
Программы Martial Hearts в Атланте, полиции г. Гамбурга, финская программа самообороны для женщин С.Дрейк (авторская программа).
[17]
Это у нас, консультанток, возникало чувство гнева по поводу терпения, жертвенности и беспомощности наших клиенток, и это мы отправлялись на консультацию к супервизору в связи с профессиональным стрессом.

[18]
“Куда это ты ходишь В какую такую группу поддержки? Ну, и что вы там, бабы, сплетничаете?”
Большинство женщин ходящих в наши группы поддержи (а по сути реинтерпретации событий и понятий) скрывают от своих мужей и партнеров наши встречи.


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©zodorov.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница