Особенности воспитания детей в дворянских семьях в России XIX века


Глава II ИННОСТРАННЫЕ НАСТАВНИКИ В



страница7/12
Дата16.04.2019
Размер0.97 Mb.
ТипРеферат
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Глава II ИННОСТРАННЫЕ НАСТАВНИКИ В

ДВОРЯНСКОМ СЕМЕЙНОМ ВОСПИТАНИИ В РОССИИ XIX ВЕКА

2.1. Педагогические теории и гувернёрская деятельность
«Всё это может показаться

Смешным и устарелым нам,

Но, право, может только хам

Над русской жизнью издеваться.

Она всегда – меж двух огней,

Не всякий может стать героем,

И люди лучшие – не скроем –

Бессильны часто перед ней…»

А.А. Блок. Возмездие.
Новая эпоха в России XIX века поставила и новые задачи, выдвинула образцом человека европейски образованного, предъявив серьёзные требования к формированию личности, прежде всего мальчиков, а затем и девочек. В Западной Европе был заимствован идеал человека придворного как выражения дворянской культуры на этапе существования абсолютистского государства. Этот личностный тип мог быть охарактеризован следующими чертами [37, С.63-65]:

- Его жизнь ориентирована на придворный образ жизни: забавы, интриги, внешний лоск и т.д. Поэтому на первый план выходят манеры. Именно в это время появляется сам термин «этикет», который закрепляется за светскими утончёнными формами поведения. Главное достоинство светского человека – умение выполнять нормы этикета, легко, непринуждённо, естественно, что получалось только в результате длительного воспитания с детства;

- Большое значение придавалось внешности, где ценились изящество (жестов, одежды, речи) и ловкость;

- Из добродетелей на первом месте в кодексе придворного была честь. Ради чести были готовы отдать жизнь. Но честь была понятием сословным, имеющим значение во взаимоотношениях дворян. Лицо недворянского сословия, вступающее, например, в денежные отношения с дворянином, вряд ли могло рассчитывать, что на него распространится кодекс чести;

- Ценилось образование, но не учёность или профессиональные знания, а поверхностное знание обо всём, необходимое для лёгкого светского разговора;

- Галантное ухаживание за дамами;

- Формальное отношение к религии.

В российских условиях среднему дворянину (а тем более мелкопоместному) обеспечить приличное образование и воспитание на новый лад не представлялось возможным. Ничего не могли дать детям и родители. Как в случае А.Т.Болотова (1738-1833, известный русский ученый, философ, писатель, энциклопедист), отец хотя и знал немецкий, но из-за занятости по службе не мог уделять сыну никакого внимания (хотя семья во всех переездах была рядом с отцом), а мать в принципе была необразованной. Е. Щепкина считала, что родители и не могли заниматься воспитанием и образованием: «Со введением иноземного платья и новых обычаев среди столичной знати пытались обучать и девочек чему-нибудь, кроме церковной грамоты, но ещё никто не знал, чему и как учить, и дело сводилось к тому, что их по внешности уподобляли иностранкам. Хватались за всех, от кого могли ожидать помощи в деле воспитания» [37, С 46-47].

В «Руководстве для гувернёров и гувернанток» Лесгилье родителям рекомендовали усвоить, что «коль скоро вы приняли в дом гувернёра или гувернантку, которые ежеминутно будут сообщатся с вашими детьми, вы не будете в сихах отнять у них того глукокого влияния, которое они будут иметь, невольно, на своих юных питомцев» [47, С.3]. А влияние это, поистине, могло быть безнраничным. Сын графа А.К. Разумовского, Кирилла Разумовский, умный и живой мальчик, «в детстве всех удивлял своими способностями. К несчастию, он попал в руки гувернёра, который чрезмерно возбудил его уже и так пылкое воображение. Пятнадцати лет он верил в духов, в привидения и т.п.», [56, С. 121] потом обнаружились первые признаки умопомешательства, а в Англии от спился. И это граф Алексей Разумовский, крупный вельможа, будущий министр народного просвещения, сам в прошлом воспитанник Шлёцера, неправильно подобрал гувернёра своему сыну и во многом предопределил столь печальную судьбу такого способного юноши.

«Образование стало престижной ценностью в обществе XVIII века в.», - делает закономерный вывод О.Е. Кошелева. – «Люди малообразованные попадали в категорию второго сорта. Поэтому не учить дворянского ребенка было невозможно» [17, 26]. Княлзь И.М. Долгоруков, родившийся в 1764 г. И получивший неплохое домашнее образование, писал об облагораживающем влиянии Madame de La Ville aux Clères, гувернантки дочери его дяди графа Александра Сергеевича Строганова: она «имела хорошие познания и сохраняла со всеми въезжающими в дом очень благородное обращение. Дочь графская, по малолетству, не выходила к большим столам; и так за обедом её, вверху, с дозволения хозяина, Madame de La Ville aux Clères имела право приглашать учителей и нескольких иноземцев лучшего поведения; тут бывали всегда все французские остряки Петербурга; я вертелся почти ежедневно в их обществе и много приобрел наружных преимуществ, кои скрашивают молодого человека в большой публике. Я много был обязан этой женщине; она меня вытерла (придала блеск) и поставила в возможности появиться в большой свет без этой школьной пыли и педантства, с коими мы вступаем в оный, вышедши из-под присмотра домашних наших надзирателей. Madame de La Ville aux Clères, могу сказать, образовала меня по вкусу тогдашнего Петербурга: она смеивала мои дурачества и худые привычки, и я ей обязан теми успехами, кои полу в обществе». [57, С. 73]

Колоссальное положительное влияние оказывала на своего воспитанника, будущего императора Николая Павловича, его шотландская няня Лайон. «Не дозволенно ли предполагать, что в первые годы существования младенца – Великого Князя, когда все чувства, впечатления, антипатии воспринимаются ребёнком бессознательно, между ним и его нянею существовала глубочайшая родственность натур, и что геройская, рыцарски-благородная, смелая и открытая натура этой няни-львицы (Lyon, каламбур самого Императора Николая) была не без сильного и счастливого влияния на питание и укрепление, в его существеннейших элементах, характера Русского Орла богатыря». [58, С. 15] Впоследствии, при переходе для обучения и дальнейшего воспитания в мужские руки, «при тоске, невыразимой скуке и всегдашнем страхе, которые Великий Князь Николай Павлович не мог не чувствовать, в лета детства своего, в присутствии своих холодных и методических преследователей и первых учителей, легко понять, каким счастьем и успокоеньем должно было веять на него от минут, проведенных с нянею, страстно его любившею и вознаграждавшею своими ласками и нежною женскою привязанностью, за все эти мучительные дни и часы» [58, С. 31].

Графиня Антонина Блудова, узнав в 1831 г., что её назначили фрейлиной, расстроилась, но затем «порадовалась, видя какое это делает удовольствие маменьке и miss du Tour» [59, С. 718], гувернантке.

Граф Сологуб вспоминал о Симбирском помещике-самодуре Д.С. Кроткове, владельце имения Городице: «Женская половина его семейства была европейски образованная и, насколько было возможно, скрывала безобразный образ жизни главы семейства. <…>. При свидетелях же сохранялось тонкое приличие и городищенские съезды отличались радушием, хлебосольством и тоном хорошего общества, тому много способствовало присутствие в доме замечтельно умной, живой и образованной гувернантки француженки mademoiselle Jeny, девушки уже не молодой. Её руководству поручалось воспитание трёх дочерей Кротковых: Александры, Елисаветы и Софии». [60. С.239-240] Однако и несомненные достоинства гувернантки не всегда означали успешность процесса воспитания: У внучки Д.П. Трощинского, тринадцатилетней княжны Прасковьи Хилковой, гувернанткой была швейцарка m-lle Guenė, но как писала соседка, С.В. Капнист, эта хорошая гувернантка, «сколько ни старалась, не смогла её исправить от её дурных наклонностей. Иностранку эту я очень любила, как умную и образованную женщину, и всегда с удовольствием проводила с нею время» [61, С. 319]. Показательно, что соседи чаще высоко ценили гувернанток и гувернёров, чем сами работодатели или воспитанники – со стороны многое виднее (а что-то, наоборот, незаметно), и нет неприятных моментов от рутины ежедневного общения.

Влияние хорошего наставника могло «работать» и не напрямую, через поколение. Ф.А. Оом считал, что унаследовал свой почерк от воспитателя собственной матери, иностранца Графа. Это был гувернёр, рекомендованный известным педагогом Кампе. В семье саксонца Фридриха Антона Фурмана он воспитывал всех детей, живших в киевском имении, и «как матушка моя, так и брат и сёстры ея, всегда с особенным уважением и любовью отзывались об этом наставнике. На нас, детей его воспитанников, перешёл как бы по наследству почерк его, отличавшийся твёрдостию и отчётливостию» [62, С. 219].

Обычно, если у ребёнка не было гувернантки или гувернёра, в воспитании получались пробелы, и это сказывалось впоследоствии. А.Е. Лабзина, 1758 г.р., воспитанная в патриархальных традициях, совершенно не умела вести себя в обществе, где уже требовалось знание европейского этикета. Родственники – семья Херасковых – пытались подкорректировать поведение молодой (ей было 15 лет) замужней женщины, но это было сложно. «И так началась для меня совсем новая жизнь, и мои благодетели, увидя мою молодость, взяли меня, как дочь, и начали воспитывать. Начались мои упражнения, и мне советовали, чтоб всё моё время было в занятии, да и назначили мне, когда вставать и когда приниматься за работу. <…> Приучили рано вставать, молиться Богу, утром заниматься хорошей книгой, которые мне давали, а не сама выбирала. К счастью, я ещё не имела случая читать романов, да и не слыхала имени сего. <…> Они, увидя мою детскую невинность и во всём большое незнание, особливо что принадлежит к светскому обхождению, начали меня удалять, когда у них бывало много гостей. <…> В гости никуды не брали, ни в театры, ни на гулянья» [31, С. 46]. Юная княжна Варвара Голицына (впоследствии графиня Головина), 1766 г.р., воспитанная матерью, сестрой И.И. Шувалова, в естественной простоте (почти по Руссо), не имела «тех изящных манер, которыми обыкновенно обладают молоденькие барышни», она «любила прыгать, скакать, болтать что придёт в голову», стреляла из лука, лазила по деревьям, но ей строжайше «запрещалось лгать, клеветать на кого бы то ни было, невнимательно относиться к несчастным, презирать наших соседей, людей бедных, грубоватых, но добрых». [63, С. 92]

Д.И. Фонвизин описывал памятный случай: «Стоя в партерах, свёл я знакомство с сыном одного знатного господина, которому физиономия моя понравилась; но как скоро спросил он меня, знаю ли я по-французски, и услышав от меня, что не знаю, то он вдруг переменился и ко мне похолодел; он счёл меня невеждою и худо воспитанным, начал надо мною шпынять; а я, приметя из оборота речей его, что он кроме французского, коим говорил также плохо, не смыслит более ничего, стал отъедаться, и моими эпиграммами загонял его так, что он унялся от насмешки и стал звать меня в гости; я, сколь нужен молодому человеку французский язык, и для того твёрдо предпринял и начал учиться оному». [53, С. 389]

Д.Н. Свербеев, родившийся в 1796 г., вспоминал, что его воспитание очень отстало от того, что уже считалось приличным для лиц его круга: француз-гувернёр был у него месяца два, а потом всё не могли найти подходящую кандидатуру. В итоге во время визитов в известное подмосковное имение Отрада графа В.Г. Орлова «мы были предметами насмешек хозяев юного поколения (графов Паниных – О.С.), их иноземных гувернёров и гувернанток, а вероятно и слуг» [64, С. 43]. Впоследствии на этой почве развился целый комплекс: «В отношении к общественной жизни главный, убийственный мой недостаток были очень плохое знание разговорного французского языка и почти решительное неумение танцовать. <…>. Неумение изъясняться на модном языке и неспособность к танцам мешали мне в Москве, а в Петербурге сделались причиною того, что я никак не мог решиться представиться не только в высшее, но даже в какое бы то ни было общество. Я бегал, как от чумы, от каждого дома, в котором мог почему-нибудь предугадывать, что там, хоть изредка, танцуют». [64, С. 211-212] С похожими проблемами столкнулся и его младший современник А.Д. Глахов (1807 г.р.), родители которого не были «настолько зажиточны, чтобы приглашать к себе гувернёров или гувернанток». Взрослый человек, известный литератор и педагог, он вспоминал: «пущею бедой, своего рода пыткой, считали мы то время, когда отец и мать брали нас с собой в такой дом, где дети, нам ровестники, говорили по-французски. Сидишь там, бывало, словно приговорённый к смерти, моля Бога о том, чтобы оставили нас в покое и, главное, не обращались бы к тебе с вопросом: «Parlez-vous frankais, monsieur?» Вопрос этот подобно грому оглушал нас. Когда мы робко давали отрицательный ответ,ю спрашивавший приходил в изумление: «Не говорите! Как же это так?» - восклицал он, качая головой и печально прищёлкивая языком, точно заверяя этим, что мы испортили земную нашу карьеру, да и в будущей жизни едва ли ожидает нас вечная гибель» [65, С. 31-32].

Проблемой было не только незнание французского языка, но и неумение непринуждённо, как полагалось светскому человеку, вести себя в обществе. «Манеры человека суть мерило того общественного круга, в котором он живёт», - констатировалось в пособии «Жизнь в свете, дома и при дворе». [66] А манеры прививали светскому человеку именно иностранные наставники.

Однако можно было не только комплексовать, но и делать предметом гордости отсутствие таких манер и знания французского: всё зависело оти внутренних ценностей и приоритетов. Как писал И.П. Сахаров, «Благодарю Господа, что над моею головою не работала ни одна Французская тварь. Горжусь, что вокруг меня не было ни одного Немецкого бродяги. Я не преклонялся ни пред одним сапожником-Французом и не принимал от него наставлений как презирать отца и мать, как ненавидеть родину, как расточать достояние отцов и дедов. За меня ни одной русской копейки не перешло в карман бродяг. Меня не морочили они лучшим вкусом к изящному, понятиями о высоком и прекрасном, существующим будто исключительно в Германии и Франции» [67].

Но бόльшая часть дворян всё-таки желала привить своим детям вкус к изящному (во французском или немецком стиле, под руокводством соответствующих наставников) – или просто потому, что так полагалось, или для обеспечения лучшего будущего.

В результате типичной была ситуация с гувернантками, воспитывавшими известную поэтессу и писательницу Е.П. Ростопчину: «Одною из первых ея гувернанток была г-жа Морино, французская эмигрантка из хорошей фамилии, бывшая до революции в интимных отношения с графом Прованским <…> за исключением природного своего языка и современной французской литературы, сведения её по всем другим предметам были чрезвычайно ограничены. <…> Преемницей её была г-жа Пудре, толстая, глупая, грубая и ровно ничего не знающая швейцарка, которой, по настоящему, следовало бы занимать не должность гувернантки, а разве поломойки. Эта подлая женщина обращалась со своей воспитанницей чрезвычайно грубо и даже тиранила её; притом же она была и нравственности весьма двусмысленной и, в присутствии Евдокии Петровны и нас, братьев ея, мальчиков 7-8 лет, обращаясь весьма вольно, чтобы не сказать более, с гувернёром нашим, г. Фросаром, своим соотечественником, таким же грубым и таким же невеждою, как она сама, а также и с нашим общим учителем рисования, французом Газом. <…> За Пудре последовала – и это была последняя гувернантка Евдокии Петровны – г-жа Дювернуа, офранцуженная полячка, женщина добрая, но не имевшая никаких познаний, вследствие чего она и не обучала ничему»[38, Т.5.- №6. С.301-302.].

Сестра А.С. Пушкина О.С. Павлищева вспоминала о детстве Александра Сергеевича: «Воспитание его и сестры Ольги Сергеевны вверено было иностранцам, гувернёрам и гувернанткам. <…> Им, как водилось тогда, дана была полная воля над детьми. Разумеется, что дети и говорили и учились только по-французски» [39, С.93.]. Знакомых А.С. Пушкина Анну Вульф и Анну Полторацкую «поручили в полное <…> распоряжение» их гувернантки m-lee Benoit: «Никто не вмешивался в её воспитание, никто не смел делать ей, замечания и нарушать покой её учебных с нами занятий и мирного уюта её комнаты, в корой мы учились» [40, С. 120.]. По свидетельству М.Д. Бутурлина, «из под наставничества Французских эмигрантов и эмигранток Русское юношество поступало в родительские салоны с воззрениями, привычками и сведениями вовсе нерусскими» [41, Кн. 1. – Вып.3.- С. 432].

Провинция отставала от столиц, там обучением часто занимались старшие сёстры и матери. А вот в Москве и Петербурге, как писал Г.В. Гераков, «настало утро, и матушки с тоном вплоть до обеда из магазина в магазин, от модницы к моднице, или пустые ни к чему несведущие визиты занимают их, а дети под руководством наёмников и наёмниц, разумеется иностранцев и иностранок, приучаются менее всего, знать своё отечество» [42, С. 138]. По поводу распорядка жизни в больших городах Гераков замечал: «Наёмники и наёмницы приведут детей к родителям, приложиться к руке, да и вон! Часто и по неделям не видят отцы и матери своих детей, ибо приезжают поздно, встают поздно, и опять тоже, да тоже!» [42, С. 149-150].

Ситуация оставалась похожей всю первую половину XIX века. Г.В. Гераков в 1820 г. сетовал о заблуждениях россиян: «по сие время не выходят из жалкого заблуждения, полагая воспитание ев знании многих языков! <…> говоря на многих языках, тонут в невежестве, и только их маленьких книжонок вытвердя кое-что, мечтают обнять все познания; горе!» [42, С. 37].

Относя российскую педагогическую цивилизацию к адаптивному типу культуры, З.В. Сафонова считает её особенностью повышенную способность к восприятию, усвоению, творческой переработке различных культур: «Адаптивно-открытый тип культуры России создавал благоприятные возможности для диалога, взаимоотношения педагогических традиций, содействия трансляции культур. Всё это служило основой для многомерности и полифонии в освоении образовательных теорий и воспитательных систем»[43, С.7-8]. Первым в России слово «педагогика» употребил Н.И. Новиков. Цель педагогики, с его точки зрения, - «образовать детей счастливыми людьми и полезными гражданами»[44, С.289]. Воспитание, в соответствии с педагогическими трактатами той поры, понималось, как «искусство употреблять лучшие средства к соделанию тела здравым и бодрым, к освещению разума и к украшеию онаго полезными и приятными познаниями, к очищению сердца, к соделанию онаго добродетельным и к снисканию пристойной наружности, искусства и приятности» [45, С.12].

В семьях высшей знати возможности были широкими, но важность качественного обучения понималась далеко не всеми и в этом социальном слое. Особое место среди аристократов занимали графы Шереметевы. Эта «особость» была не только в старых боярских корнях, глубокой религиозности, почитании старины, но и в тщательном воспитании юного поколения (пожалуй, единственным исключением среди глубоко образованных и воспитанных графов и урождённых графинь Шереметевых XIII – XIX вв. была недалёкая графиня В.П. Разумовская).

Педагогические теории менялись, а ребёнок оказывался практически беззащитным перед экспериментаторством в образовательной сфере. «Детская открытость всем языкам бытия, безграничные возможности синтеза этих языков, духовная щедрость и оптимизм, детский дар творчества таят в себе не только духовную силу, но и духовную незащищённость. Ведущими факторами развития ребёнка являются семейное воспитание, профессиональное педагогическое образование и воспитание, среда воспитания» [45, С.88]. В результате выстраивалась определённая жизненная стратегия – система ориентирования и конструирования будущей жизни, система перспективного ориентирования личности в своём жизненном мире, включающая в себя сознательные и поведенческие характеристики, которые необходимы и достаточны для формирования и реализации в дальнейшем [46, С. 181-185]. Жизненные стратегии на протяжении XVIII-XIX вв. претерпели серьёзные изменения.

О.Е. Кошелева констатировала: «Произведения особого жанра – трактаты о воспитании, появляющиеся во множестве в эту эпоху, казалось бы, никак не могли не замечать ребёнка, однако они целиком посвящены целям, методам, принципам воспитания, иначе говоря, рецептуре действий для взрослых» [17, С.17].

Родители выступали заказчиками воспитательной модели и образцами результатов её исполнения: «Их образ жизни и поведение традиционно считались главным в воспитании ребёнка, который склонен подражать наблюдаемым им в детстве примерам» [17, С. 42].
Итак, практически все стороны жизни подрастающего дворянина формировались под влиянием иностранных наставников – от моментов физиологических (распорядок дня, режим питания, физические нагрузки) до ментальных. Последствия такого влияния были неоднозначны: от взаимствования европейских практик поведения до стремления «возвратиться к истокам».



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


База данных защищена авторским правом ©zodorov.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница