Письмо Сергея Боброва к Жозефине и Лидии Пастернак. Еще раз к вопросу о Борисе Пастернаке и христианстве1 Известно, что роман «Доктор Живаго»



Скачать 259.39 Kb.
Дата01.10.2017
Размер259.39 Kb.

Е.Б. Пастернак, Е.В. Пастернак, К.М. Поливанов, М.А. Рашковская

Письмо Сергея Боброва к Жозефине и Лидии Пастернак.

Еще раз к вопросу о Борисе Пастернаке и христианстве1
Известно, что роман «Доктор Живаго» вызвал на родине автора смешанную реакцию не только со стороны идеологической, враждебно воспринятой Союзом писателей и отделом культуры ЦК. И форма и содержание романа оказались слишком выходящими за пределы того, что ожидали от автора даже казалось бы благожелательные современники, знакомые и друзья. Трудно отделаться от мысли, что жизнь в Советской России по-своему исказила читательское восприятие самых разных людей. Быть может, именно глубокая «тайная свобода», вопреки всему, осталась недоступной немалому числу людей из не слишком широкого круга советских читателей «Доктора Живаго». Напомним, что русские эмигранты разных поколений, в большинстве своем как раз приветствовали роман. Назовем лишь нескольких - Федор Степун, Виктор Франк, Дмитрий Оболенский, - кто не только прочитал, но и откликнулся на «Живаго» глубокими и тонкими работами.

Пастернаку было даровано счастье услышать восторженные отклики со всего мира, были дороги и немногочисленные отзывы благодарных читателей в своем отечестве, но при этом непонимание других - не могло не быть болезненным. Ему не дано было узнать, как воприняло роман поколение мальчиков и девочек, прочитавших его во многочисленных перепечатках 1960-х и 1970-х годов и сделавших эту книгу учебником жизни и свободы, верой в приближение которой она дышит. Ходивший в списках роман положил начало самиздату и воспитал диссидентское движение. Многих «Доктор Живаго» привел в церковь.

Споры о достоинствах и содержании романа не прекратились и после смерти Пастернака, и нам кажется, что каждый отдельный случай непонимания, если он возникал среди людей, когда-то близких автору, достоин внимательного рассмотрения. Только так мы сможем хотя бы отчасти понять ту атмосферу духовной изоляции, нарушавшуюся лишь несколькими преданными читателями, в которой оказался написавший роман Пастернак у себя на родине.

Письма Сергея Павловича Боброва (1889 - 1971) сестрам поэта Жозефине и Лидии, письмо к его сыну - Евгению Борисовичу, также, как и ответное письмо Жозефины Леонидовны, позволяют нам разглядеть некоторые черты этой «глухоты», которая окружала автора и столь ценимое им произведение.

Сергей Бобров (из сверстников и литературных «соратников») принадлежал в 1910-х входил в число ближайший и важнейших его собеседников и корреспондентов, хотя из писем Пастернака того времени можно понять, как его раздражали попытки Боброва руководить его литературными шагами. Стремившийся к лидерству Бобров был деятельным участником литературной жизни Москвы в 1910-х, был главным «двигателем» изданий групп «Лирика» и «Центрифуга». Их отношения с Пастернаком подробно рассматривались в работах Лазаря Флейшмана с 1970-х: «История «Центрифуги»», «Фрагменты футуристической биографии Пастернака» и др.2 Наиболее подробное представление об отношении двух поэтов дает сохранившаяся переписка с 1910-х до 1950-х.3

Но публикуемые письма интересны, как нам представляется, не только как свидетельство мотивации споров и несогласий вокруг романа. В этих письмах важны слова об отношениях Боброва и Пастернака в 1910-х, о том, как до близкого друга доходила семейная атмосфера пастернаковского дома, об отношении самого Боброва к толстовству, символистам и многому другому. Разумеется, кое-что автору писем вспоминается иначе, чем казалось тогда, – но это черта любого мемуариста, и историк литературы должен уметь делать необходимые поправки.

Особенно ценны в этих письмах не только слова Боброва о молодом Пастернаке, несколько стилизованные ностальгической нотой, но его удивительно точные характеристики поэзии Жозефины Пастернак и вечного стыда русской интеллигенции за свою родину и ее мечты о «невоплотимом». Подобные формулировки объясняют то, за что Пастернак всегда ценил и уважал Боброва не только в молодости, но и гуляя с ним по дорожкам в Переделкине в 1950-е годы.

Письмо Жозефины Леонидовны тоже содержит не только оценку романа («музыкальная композиция»), не только передает замечательные детали из жизни семьи в дореволюционный период, но и дает почувствовать, как сохранялась московская атмосфера семьи Пастернаков много лет спустя в Англии.


Январь 1967, Москва4

Дорогие Жоничка и Лидочка!

Я уж вчера послал Вам письмо с благодарностью за Ваши подарки и за письмо Жонечки... Но потом мне показалось, что я написал слишком с у х о. Боюсь, что и Вам то же самое покажется. Но я был совершенно пришиблен неимоверными т р у д н о с т я м и по одной важной для меня работе (переизданию одной из моих математических книг для юношества)5. Вчера я дошел до апогея отчаяния, но затем свершился некий перелом и с помощью моей дорогой жены6 и старичка-профессора механики я, кажется, наконец, обрел силы и возможности выпростать ноги из того капкана, в который меня усадили не в меру усердные «просветители» из моего издательства.

Поэтому я вчера вечером просмотрел (на большее сейчас неспособен!) стихи Анны Ней и книжечку переводов Лиды7.

Но, как мне Вам писать?? Вы знаете, до какой степени мы были дружны с Борей в юности, а потом? а потом нас развела с у д ь б а (а с чужой судьбой никому неохота ссориться...) - а затем как-то и вовсе разошлись. Скажу вам прямо: я не сочувствовал его роману. Может быть, я был неправ, но меня глубоко задевала эта ожесточенная борьба с человеческой строго-научной мыслью, с культурой именно в том смысле, которая ведется в романе с точки зрения религиозной. Повторяю: может быть я неправ, но таково мое было убеждение, когда Боря заставил меня прочесть всю рукопись8. И я это ему высказал. Он был обижен ужасно - и с тех пор мы не видались.

Когда я прочел в рукописи его, что «до Христа была природа, а только после него началась история...»9 - то я был просто потрясен. Ведь Боря учился у Когена. А Коген экзаменовал их так: на столе у него всегда лежало несколько томов Канта (это мне рассказывал сам Боря), Коген брал наудачу первый попавшийся под руки том, раскрывал его наудачу, тыкал пальцем в страницу и сурово говорил студенту: «Что тут хотел сказать великий старик?»10 И во время разговора о романе я напомнил ему об этом, сказав: «Что же ты, человек с философским образованием, об Аристотеле ничего не знаешь? Аристотель по-твоему это природа?» (Вы сами понимаете, что сунуться к Когену без превосходного знания древне-греческой философии было совершенно невозможно). В дальнейшем он эти слова из романа выкинул...11, но ведь не в словах дело! Т.е. не в этих словах, дух их остался. А затем я говорил, что каков бы ни был наш мир сегодня, бессмысленно бороться с его физико-математическим могуществом... Как хотите, меня судите, но я говорил все это по

л.2

совести, не кривя душой. Но юность наша была иная - и в ней обе вы участвовали. Сейчас Бори уж нет на свете, мы все жестоко состарились, а все-таки письмо Жонечки меня тронуло, а книжечки заинтересовали. Правда, я до того утомлен и покалечен сейчас, что читать всерьез не могу... уж извините. Однако скажу несколько слов об этих двух книжках - из-за этого-то я и взялся за это письмо.



У нас с Борей когда-то в юности был такой курьезный разговор... не знаю уж как это вышло, но вдруг Боря вскочил из-за стола и закричал: «Нет, Сергей, ты осел!.». - Да? - отвечал я, - а в чем дело? - Да ты говоришь о моем остроумии! Что это за убогое остроумие? знаешь, кто у нас (т.е. «у нас в семье») остроумен? это вовсе не я - это Жонечка!.» А затем как-то когда мы с ним шлялись поздним вечером по милой путанице около-пречистенских переулков, он с жаром сказал мне, как бы доверяя мне по дружески нечто, что он не стал бы всякому встречному поперечному докладывать, что Жонечка не раз делала ему очень тонкие замечания о его стихах, которые он потом обдумывал и в связи с которыми он не раз переделывал свои стихи.

Так что кое-что об Анне Ней я уже знал давным давно. Теперь вот кусочки ее сердца в этой книжке. Что сказать о них? Мне кажется, что это какая-то легкая т е н ь Бориной поэзии, «но только с женской душой» (как Тютчев говорил)12 - с безумной робостью перед грубостью любви, перед жестокостью инстинкта (своего собственного, но вот только что осознанного), с глубочайшей тайной чуть пробудившегося материнства, которое во всей суровой будничности женского страдания вдруг прозревает великую красоту материнского умиления... Не знаю, так ли я все это говорю, но жаль, что все это брошено на полдороге13. Тициан в 90 лет говорил: «Вот теперь я кое-что понимаю в искусстве...» труд должен быть в искусстве к о л о с с а л е н, без этого оно подняться до своего естественно-божественного уровня не может. Корней Чуковский очень хорошо об этом в применении к Боре написал в своем предисловии к маленькой книжечке, которую Женя и Зина издали14.

Переводы Лиды некоторые довольно удачны и все в общем - интересно. Обращают на себя внимание отрывки из писем Бори к родителям. Тут много интересного, но много и такого, что современникам покажется по меньшей мере «очень странным»15. Не поймите меня вкривь, но тут надо говорить всерьез, т.е. взаправду. А эта правда иной раз бывает с довольно таки горькими миндалинками... Ну, конечно, все артисты - безумные себялюбцы, и Боря в этом отношении не был исключением - и это в общем в природе дела, ибо всю жизнь прислушиваясь к тонкостям своих ощущений и переживаний, человек невольно ощущает самого себя в несколько преувеличенном виде... это не то что эгоизм или эгоцентризм, но взгляд устремленный внутрь себя, который

Л.3


мешает многое замечать рядом. И вот эти письма! - они кажутся на первый взгляд ужасно аффектированными, претенциозными (и это, конечно, должно безумно раздражать нашу суровую современность!) Словно человек все время рисуется, кокетничает сам с собой (хотя сам прекрасно знает цену ч у ж и м «телячьим нежностям»), все время он словно на «пуантах» перед адресатом... Словно он заискивает перед адресатом, словно он думает во что бы то ни стало «уговорить» его и т.п.16 Это одна сторона, но есть и иное, что в некоторой мере и более серьезно - и проливает свет на некоторые иные странности, которые без этого не имели бы достаточного объяснения. Так как Боря был неимоверный выдумщик, т.е. страстный фантазер - и при этом фантазер наимузыкальнейший - обладавший даром обращать в легкую мечту даже и самую шершавую прозу, не говоря уж о вещах более поэтических и тонких - то он придумал целую Гофманиаду о том, как росла Жонечка с к в о з ь отцовские п о р т р е т ы !17 И это совершенно очаровательно. Помню, как я еще юношей останавливался в Третьяковке перед рисунком Л.О. итальянским карандашом: маленькая Жонечка пьет какао из большой чашки и глазок ее прямо так и впивается с нежным девочкинским любопытством в тебя, зрителя... а потом висевший на Волхонке большой (тоже карандаш итальянский, а может быть, уголь?) ее портрет, где уж она взрослая девушка, прелестная, как подлинный ангел18. Вот тут то начинаются и все более и более серьезные вещи...

Ведь у Л.О. была масса рисунков из быта семьи – пастель я еще такую вспоминаю: на большой кровати лежит голенький Шура - еще грудной - на спинке, а мать наклонилась над ним и кормит грудью - и многое другое в том же роде. Заметьте, это было такое уж п о в е т р и е в конце прошлого века. Ведь то же самое и в семье Толстых. Мой собственный отец, который был не дурак за бабами поволочиться, страстно любил семью и детей... И вот именно отсюда то и выросло Т о л с т о в с т в о, как видоизменение христианства - из религии перерастающее в величавое и несгибаемое поклонение семейным добродетелям и силе родственной любви19. Толстой хотел, чтобы человек так любил своего ближнего, как мать любит ребенка, как влюбленный свою милую - и вот это то и должно быть по Толстому истинной религией человечества. Недаром богословы лезли на стену и кричали, что он еретик.

Ведь он даже слово «Логос» в начале евангелия от Иоанна перевел, как «р а з у м е н и е» в смысле «понимания чужой души», что было, выражаясь грубо, «сплошной отсебятиной», с точки зрения любого добросовестного читателя евангельского текста. И вот тут то начинается вся угрюмая трагедия толстовского мученичества. В эту фату подвенечную закутать мир н е л ь з я. Там - деньги, пушки, ордена, чины, уличные девки, пакостные болезни и все прочее. А отсюда - теория «непротивления злу», т.е. нечто абсолютно-абстрактное и в человеческом мире точно н е в о п л о т и м о е.

л.4


Но за Толстым стоял еще подлинный мужик, тот самый, о котором Толстой говорил «походит год по миру, обернется, а через год справится и опять мужиковать начнет». За Толстым еще стоял на смерть влюбленный в него сектант, старовер, молоканин, готовый пойти за него на костер. За Толстым стояла, сжавши зубы в молчаливом негодовании, умиравшая от стыда за свою родину интеллигенция, у которой не было слов рассказать о том, что фактически делалось в царской Руси - Победоносцевщина, еврейские погромы и весь тот непроходимый срам, от которого люди с ума сходили в начале нашего века. Так что даже и любая невоплотимость казалась райским сном по сравнению с действительностью. При этом не забудьте, что Толстой презирал всякий орнаментализм, наигранный католицизм Верлэна рассматривал, как жалкий поповский фокус-покус, и только великая силища Руси была ему по плечу.

Конечно, таланты бывают р а з н ы е, как и самое искусство, ими порождаемое. Вспоминаю, как я был поражен и умилен, когда Боря в первый раз пришел в мою каморку и прочел мне в первый раз свои стихи... это был «Февраль, достать чернил и плакать...» И как мы потом проговорили чуть не до света, как внезапно я почувствовал, что это именно и есть то самое искусство, о котором я грезил, ибо жеманство и кривлянье символистов со всеми их религиями от сатанизма Брюсова до хлыстовщины Белого20 - надоело, обрыдло, осточертело до последней капли терпения21. Откройте крохотный томик моего «Мальчика» на стр. 233, 14-ую строку снизу ...22 это парафраз юных Бориных стихов, страстно в юности любимых: «Серебрятся малины кусты - Запрокинувшиеся изнанкой...» - и вот это было истинным его призванием, силой и роскошной прелестью. А вся эта оперная мишура игры в под-толстовство меня разочаровывает бесконечно.

Как то мы с ним ходили по осеннему Переделкину, были в лесу, одни. «Ах! - сказал он, - поверишь ли, я и десятой доли того не сделал, что мог бы сделать ...» - я грустно вздохнул и ответил тихо, что я сам – «и сотой доли не сделал». «Да!, - сказал он, - я понимаю, но ведь ты можешь как-то и переключиться, ты и в статистике что-то всерьез делал ... а у меня этого не было ... но вот, я как-то пошел по лесу, туда к этому поселку Мичуринскому и вдруг вижу, как луч сквозь елки пробирается, тоненький такой, точно раздвигает ветку за веткой - и я подумал, вот это я еще не написал, а потом вспомнил - нет! Написал 23. А что же эта возня с Шекспиром и прочее? Все это только на дрова для дачи идет. Еще с шоферами потом надо водку пить, чорт...»

Ну - я кажется истощился!

Написал все, что мог. Может быть, Ваши книжечки заслуживали бы и большего внимания, но ... сил не хватает. Сейчас получил письмо из Америки от одного русского стиховеда (сын эмигранта), который благодарит меня

л.5


нежно за мою крохотную беленькую книжечку - видите, как далеко ее читают24.

Когда-то я ее читал в Гослитиздате. Когда я кончил, Боря попросил слова и сказал: «Мы все, начиная с Блока, писали стихи, и мечтали о прозе - тебе первому это удалось...» Но добрые люди встали на свои добрые дыбы... и так далее.

Ну, спасибо Вам за книжки, за доброе отношение к моей укороченной, подпиленной, под-выхолощенной, просеянной через сито тупоголовой догматики прозе.

И простите за бестолковое письмо!



С.Бобров

Янв. 67
Жозефина Леонидовна в декабре 1967 отвечала на это и еще одно, видимо, не сохранившееся письмо Боброва:


л. 18.25

30/XII - 67

Дорогой Сергей Павлович!

Прежде всего, спасибо от всей души, за чудесный подарок, за Вашу изумительную книгу Волшебный Двурог. Пришла она как раз до праздников, собралась вернуться в нее, но приехали дети и внуки26, и тут уж о чтении или писании думать нечего. Так пролетело время Святок, увы, им пришлось вернуться в Бельгию, где они временно поселились, разлука чувствительная и горькая. И вот снова берусь за прерванные дела, письма и т.д. Вам - первое письмо, дорогой Сергей Павлович, думала о Вас все эти дни. Постойте про книгу. Ведь это именно то о чем я мечтаю: математика в изложении, доступном «юным читателям», словно для меня написано!27

л.18 об.

Правда, по возрасту я, как читатель, прихожу к вам с опозданием на 50 лет, но по разумению это - книга для меня: спасибо, спасибо, спасибо. Я прочла только первую главу, и предвкушаю наслаждение от чтения и впитывания этой волшебной книги. За прелестный эстамп - сердечная благодарность, - очень красивый рисунок.

«А письма Ваши, милый Сергей Павлович: хочется ответить на них «по существу». Главное про Борю. В Вашем втором письмеце (от 20?) Вы пишете: «не сердитесь». - Об этом и речи быть не может, могу ли я сердиться на Вас! Такого преданного и искреннего друга Бори... Вы стараетесь извинить, оправдать Борю естественным на старости

л. 19


обращением, поворотом в сторону религии, чего, как Вы пишете, в юном Боре, мол не было. Так ли это? Может быть и тогда было, но он не показывал этого?

Должна была прервать письмо, а теперь трудно сконцентрироваться. Мне больно, что Боря - не ведая - сделал Вам больно. Но Вы правы: на этот счет столковаться трудно. Помню, няня приносила нам просвиры из церкви, помню это, - я еще в постели, она пришла из церкви, дает мне освященный кусочек. И, конечно, много брала нас в церковь - в Юшковом пер., рядом с нашей квартирой на Мясницкой28. Но крестить «тайно»? Вот это и Лидочке и мне кажется странным, невероятным. Неужели

л. 19. об.

ни родители, ни Шурочка, об этом ничего не знали? Между тем Боря пишет об этом в письме Proyart29, не станет же он лгать.

Это мне непонятно. Да и не важно. Я уверена, что в эти последние годы Боря совершенно искренне примкнул к христианству. Сергей Павлович! Ведь челов<еческая> душа сложная штука, Вам ли не знать этого! тут и параллели, и перекрещивания и парадоксы, тут и «нет» и в то же время «да», не исключающие друг друга.

Диалоги - некоторые диалоги в Д-ре Ж<иваго> - бледны, неубедительны, - и: говорит одно и то же лицо, а не разные люди. Но есть очень поэтические места, и - ах, но не будем говорить об этом, ведь Вы там на месте, больше знаете,

л. 20

чем мы. Начиная со второй части (даже с тифа в I ч.) - роман (но в общем эта книга не роман - а нечто вроде музыкальной композиции) на иной высоте, чем начало его же, не стану говорить о Ж<иваго>.



А что Вы такой грустный - грустно. Годы? Да, это конечно - пугает, сжимается иногда от этого сердце. Как примириться? Но в это же время это доказывает, что любишь жизнь, что не хочешь расстаться с ней. Значит, не так уж она дурна, неудачна.

Ну простите, и еще раз от всего сердца благодарю Вас за все. Книгу буду

л.20 об.

читать медленно, постараюсь вникнуть в математические детали и, конечно, буду наслаждаться литературной ея стороной.

Поздравляю еще раз с Новым годом, желаю здоровья Вам и Вашим, успеха, исполнения Ваших желаний. И от Лидочки сердечный привет.

Да хранит Вас Бог.



Ваша Жоня.

Послала Вам - с опозданием - простите! – поздр<авительную> карточку (на днях)».


Бобров, видимо, писал Жозефине под свежим впечатлением от чтения автобиографического очерка «Люди и положения», только что опубликованного в январском номере «Нового мира», где его задело изображение событий 1910-х годов, времени их общей с Пастернаком молодости, вызвавшей в нем ностальгические чувства. Тогда же Бобров написал и Е.Б.Пастернаку, опубликовавшему очерк, крайне ревниво оспаривая свое понимание и Пастернака, и времени, и их отношений. Е.Ф.Кунина отговорила его посылать это письмо, понимая, что Евгений Борисович ни по каким соображениям не мог бы оставить неизвестной одну из основных работ отца, к тому зже уже опубликованной к тому времени за границей. Она же рассказала, как обидели Сергея Павловича слова Пастернака о начальном периоде их литературной жизни. Острая чувствительность Боброва была полной неожиданностью для Евгения Борисовича, объяснений между ними по этому поводу не было, но сознание вины в том, что после этой публикации Бобров оказался в тяжелом душевном состоянии, мучило его и омрачало радость появления в печати запрещенного десять лет тому назад очерка.

Что могло так задеть Боброва? При краткости описания основных жизненных событий Пастернак всего несколько слов посвящает самому Боброву и очень бегло очерчивает период своей футуристической молодости. Не мог же он отрицать того, что «чувство правды, скромность, признательность не были в ходу среди молодежи левых художественных направлений и считались признаками сентиментальности и кисляйства». Ведь он до конца дней с гордостью вспоминал свои резкие выступления против литературных врагов, а Маяковский, Шершеневич и др. отвечали ему с неменьшей яростью. «Отчего ты не хочешь стать выше всего этого, - упрекал Боброва Пастернак, - ты, лучше всякого другого способный в своих идеологических экскурсах прямо подходить к сути дела, то, что называется брать быка за рога?»30

Несомненно Боброва могли обидеть слова о том, что он был причиной ссоры с Анисимовыми, когда Пастернак вместе с ним и Асеевым подписал инициированный ими «декрет» об упразднении «Лирики» и образовании «Центрифуги». Теперь нам известно, что он действительно тяготился «келейно-подъяческой» узостью «Анисимовской клики». Но мы знаем также, как его пугал «”Руконогом”31 отдающий дух затхлой и узкой партийности» в «Центрифуге»32.

Перебирая болезненные для себя положения, в которые его ставил мятежный характер своего друга, «незаслуженно тепло» относившегося к его «футуристической чистоте», Пастернак, кроме «трогательной надписи» Вячеслава Иванова на подаренной ему книге, которую высмеял Бобров, называет спровоцированное им возмутительное письмо к Горькому по поводу правки перевода «Разбитого кувшина». Корректуры действительно были чудовищными, искажавшими простонародный характер комедии Клейста и стихотворный размер перевода, но мы знаем также из переписки Пастернака, как его мучило потом это письмо, увы, не сохранившееся в архиве Горького.

Боброву рисуются 1910-е годы, как счастливейший период его жизни, тогда как для Пастернака это была «бедная неплодная эпоха» , и «предосудительность» их выступлений он резко осуждал в письмах к нему. Бобров пишет Жозефине, как он мгновенно оценил талант своего друга по первому же стихотворению, но из писем Пастернака 1914 года мы знаем, что он упрекал себя в «вынужденном, <ему> несвойственном благообразии и умеренности» своей первой книги «Близнец в тучах», называя Боброва «ярым врагом футуризма и противником <его> жанра в прошлом»33.
Из письма к Е.Б. Пастернаку от 4 апреля 1967 года34:

«...Мне кажется, тебе должно быть ясно, что мое отношение к этой авто-лже-биографии Бори может быть только резко отрицательным. Твой пиэтет к памяти отца это твое личное дело, но уже существуют по крайней мере ДВЕ ПУБЛИКАЦИИ, которые представляют собой набор заведомо искаженных фактов (и просто выдумок), к публикации одной из них - т.е. последней - Ты имеешь непосредственное отношение. Если бы это были только фантазии и Гофманиады, то это еще было бы с пол-беды, но к сожалению это совсем не так. Это нарочитая сказка о крупном русском поэте (выдуманная пусть им самим, но кто ее именно выдумал, это вопрос отнюдь не столь важный, не забывай об этом!) - начало ее в Борином письме француженке (Жакелине Де-Пруайяр - см. ее книгу, изданную в Париже в 1964), которая воспроизвела все это факсимиле (ибо иначе даже парижские эмигранты не поверили бы!), а конец вот в этой квази-биографии. Это просто темная клевета на русского поэта, которого кто то (сам он или не сам, никого это не интересует!) обвиняет в том, что он с юности был мистик и антропософ (это был тогда модный псевдоним гг. теософов)35, писал мистические стихи (вот откуда и басня, что «Близнец» - подражание «мистики повседневности» Блока) и кончил за-здравие русской православной церкви. Зачем он это сделал, не знаю, возможно, чтобы этим невероятным скандалом обратить внимание наконец на свои с т и х и - вот единственная, сколько нибудь разумная гипотеза, которую я в состоянии придумать. Но говорить об этом печатно - воля Твоя! - мне б е з у м но с т ы д н о. Боря был мой самый дорогой друг в детстве литературном нашем - и теперь сознавать, как все это горько и постыдно кончилось - просто свыше сил.

Может быть, мы и виноваты перед нашей суровой эпохой, но лечиться от этой вины, нагромождая на себя бессмысленные обвинения - это уж пахнет самым настоящим сумасшедшим домом.

Утверждаю и готов поклясться, что в юности н и к а к и х м и с т и ч е с к и х у в л е ч е н и й у Бори не было. Именно та препротивная канитель, которая змеилась в «Мусагете» (Белый. Вяч. Иванов, Эллис-Кобылинский и др.) т.е. постоянная молитва о том, чтобы искусства больше не было, а была бы беспросветная мистика - именно она, а не что либо иное оттолкнула нас от символизма - и свела скорее с эстетом Брюсовым, а не с хлыстом и антропософом Белым (хотя мы очень хорошо соображали, скольк (так!-КП) это талантливый человек!).

Кстати - именно Брюсов то и устроил меня на работу в «Русский архив»36, где мы одно время трудились вместе с Асеевым, а Боренька ухитрился и это позабыть.

Ну не стоит все это раскапывать - до свиданья.



С.Бобров

4.IV.67
Это письмо Бобров не отослал, так как конверт с адресом Е.Б. Пастернака перечеркнут и адресат не получал его. На следующий день Бобров написал еще одно письмо, сохранившееся в его фонде. В нем он попытался сгладить свои формулировки и претензии к автору воспоминаний и их публикатору, объясняя обращение поэта к христианству его несовпадением с современным безбожием и осознанием себя «чем-то вроде религиозного реформатора»37. Это письмо также не дошло до адресата.


Еще в 1964 году в двух других письмах Е.Б.Пастернаку он подробно и раздраженно высказывался по поводу публикации письма к Жаклин де Пруайяр и ее книги. Здесь он также писал о неприязни к мистическим увлечениям писателей 1910-х от Андрея Белого до Сергея Дурылина, Веры Станевич и Юлиана Анисимова. Категорически отрицая возможность тайного крещения няней, Бобров пишет:
«…Самая махровая дичь – это глупенькая басня о “тайном крещении” Бори!!! Эти сказочки можно рассказывать только тем людям, которые полувеком отделены от обычаев и устоев (и законоположений совершенно официальных!) русского царского православия. Крещение это обряд, вполне точного исполнения, связанный с казенными записями в шнуровых книгах церквей, которые выполняли в царской России роль совершенно официальных теперешних Загсов. Обряд совершает не один поп, но с причтом, с восприемниками (крестными отцами и матерями), которые являются казенными свидетелями крещения и отмечаются совершенно по форме (с указанием чина, «титулярный советник такой-то» и пр.). Ни один поп в Москве (в столице) ни за какие деньги не стал бы крестить еврейского мальчика, ибо из этого мог бы выйти совершенно грандиозный скандал, донесись хотя бы тень этого слуха до богатой и влиятельной московской еврейской общины. Рисковать всей карьерой из-за такой пренелепой с тогдашней точки зрения выдумки ни один поп не стал бы»38.
Утверждение Боброва о богатой и влиятельной московской еврейской общине в начале 1890-х некорректно. Как раз на 1891 – 92 г. приходятся репрессивные меры, инициированные московским генерал-губернатором великим князем Сергеем Александровичем. Из Москвы были высланы более 20 тысяч евреев, закрыта только что построенная Хоральная синагога, были изменены правила проживания для многих категорий еврейского населения, в результате чего тысячи людей остались без крова и средств к существованию, а десятки погибли от холодов.

Собственно, Бобров в этом письме сам и объясняет, почему крещение могло быть только тайным. Пастернак был крещен не в казенном государственном православии, а тайно без всяких записей (что позже, при советской власти стало постоянной практикой), более того совершить крещение может в исключительных обстоятельствах и мирянин – а именно таковыми обстоятельства могли представляться няне Бориса39.



Такая форма «тайного крещения» представляется нам очень символичной. Пастернак оказался крещеным не официально, а именно так, как крестились позже многие его младшие современники, для которых христианство, как и для него, становилось «тайной свободой».


1 В работе «Борис Пастернак и христианство» Лазарь Флейшман называет вопрос о христианстве Бориса Пастернака, принадлежащим «к числу наиболее болезненных, запутанных и сложных в литературоведении» - Л.Флейшмана. От Пушкина к Пастернаку: Избранные работы по поэтике и истории русской литературы. М.: НЛО, 2006, С. 731.

2 Включены в книгу Лазаря Флейшмана «От Пушкина к Пастернаку: Избранные работы по поэтике и истории русской литературы» (М.: НЛО, 2006).

3 Борис Пастернак и Сергей Бобров. Письма четырех десятилетий. Публ. М.А. Рашковской. – Stanford Slavic Studies. Vol. 10. Stanford, 1996. – публикация с уточнениями в сборнике «Встречи с прошлым». Вып.8, М., 1996. С. 195-309. – О Боброве см. также Неизвестная книга Сергея Боброва. Под ред. М.Л. Гаспарова. Stanford Slavic Studies. Vol. 6. Stanford, 1993. Безродный М. Между двух антологий (Поэтическая карьера Сергея Боброва). – Модернизм и постмодернизм в русской литературе и культуре. Под ред. П. Пессонена, Ю. Хейнонена и Г. Обатнина. (Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia V). Helsinki, 1996. C.189-202. Биография Боброва изложена в статье Ю.М. Гельперина в кн. Русские писатели. 1800-1917. Биобиблиографический словарь. Т. 1. М., 1989. С. 294.

4 Письмо написано под свежим впечатлением от чтения автобиографического очерка «Люди и положения», только что опубликованного в январском номере «Нового мира», где Боброва задело изображение событий 1910-х годов, времени общей для них с Пастернаком молодости, которая, в отличие от Пастернака, вызывала в нем ностальгические чувства. (РГАЛИ. Ф. С.П. Боброва № 2554. Оп. 2. Ед. хр. 398). Дата Январь 1967 и подпись Боброва стоит на втором экземпляре машинописной копии этого письма, которую Бобров подарил М.Л. Гаспарову с надписью «Милому Мише Гаспарову – конечно, доверительно! - но все же на память. 11. I. 67 С. Бобров».(Хранится у К.М. Поливанова)

5 Второе издание книги Боброва «Волшебный двурог» вышло в 1967 г.

6 Переводчик Мария Павловна Богословская

7 Анна Ней. Координаты: Стихи. Берлин, 1938; Boris Pasternak. Fifty Poems. Translated with introduction by Lydia Pasternak Slater. London: George Allen and Unwin Ltd., 1963. – В предисловии Л.Л. Пастернак Слейтер цитировала письма брата к родителям (о чем ниже пишет Бобров).

8 В письмах 1950-х Боброва Пастернаку складывается не совсем такая картина его отношения к роману. В 1950 Бобров, прочтя первую книгу романа (где как раз находятся реплики Веденяпина о христианстве), хвалит старого друга за писание романа, 11 ноября 1950 без враждебности отзывается о евангельских стихах, в 1956 пишет, что хотел бы прочесть рукопись целиком: «А насчет твоих теологических сочинений – что ж! ведь Толстой, когда решил, что он уж переписал и Гомера (в «Войне и мире»), и Свифта (в «Холстомере»), решил переписать и Библию (в «Круге» своем!). Мы как-то болтали – давно уж, года три тому назад, коли не более – с Вильмонтом на цветущем лужку Переделкинском, что Твоя «Звезда Рождественская» напоминает «Вертеп», поставленный с декорациями Сапунова и музыкой Саца. Так как твое дарование сильней и того и другого, то мутатис мутандис и т.д. Однако ты мог бы найти в этих областях темы и более величественные. Например, скажем, Нагорная Проповедь. Там есть чудные тексты – хотя бы вот этот: «Блаженни миротворцы, яко тии сынове Божии нарекутся!...» (Боюсь наврать, сто лет не читал, а текста под рукой нет, ну уж – не взыщи!). Мне кажется, что если бы ты взялся за эту божественную тему, то, тихо прислушиваясь к ней в творческом одиночестве, Ты бы, Боря, мог соорудить нечто, что напоминало бы Баховы Матфеевы Страсти либо Микелеву Сибиллу Кумскую. Вот где бы твой извечный оптимизм мог вспыхнуть вовсю. Однако прости, Тебе, быть может, совсем неохота, чтобы кто-либо судил о твоем внутреннем». - Борис Пастернак и Сергей Бобров. Письма четырех десятилетий. Публ. М.А.Рашковской. - Встречи с прошлым. Вып. 8. М., 1996. С. 307.

9 «Вы не понимаете, что можно быть атеистом, можно не знать, есть ли Бог и для чего он, и в то же время знать, что человек живет не в природе, а в истории, и что в нынешнем понимании она основана Христом, что Евангелие есть ее обоснование <…> Истории в этом смысле не было у древних <…> Века и поколения только после Христа вздохнули свободно. Только после него началась жизнь в потомстве, и человек умирает не на улице под забором, а у себя в истории, в разгаре работ, посвященных преодолению смерти, умирает сам, посвященный этой теме». (Борис Пастернак. ПСС в 11 тт. М., 2005. Т.IV. С. 12, 13 все остальные сноски на тексты Б. Пастернака даются по этому изданию с указанием тома и страницы).

10 Сравни с описанием семинаров Когена в «Охранной грамоте», которое, вероятно, и было источником рассказа Боброва: «У него в семинариях читали классиков. Он обрывал среди чтенья и спрашивал, к чему клонит автор <…> Он дал мне разойтись и забыться, и, когда я меньше всего этого ожидал, огорошил своим обычным: “Was meint der Alte?” (Что разумеет старик?)». (Т. III. С.188)

11 Слова об истории остались неизменными во всех вариантах рукописи романа.

12 Бобров имеет в виду строки «Воздушный житель, может быть, Но с страстной женскою душою» из стихотворения Ф. И. Тютчева «День вечереет, ночь близка…»

13 Свои поздние стихи Жозефина Пастернак объединила в книге «Памяти Педро» YMKA-Press, 1984. (Книга названа в честь недавно скончавшегося спаниеля).

14 Борис Пастернак. Стихи. М., «Художественная литература», 1966. Составление и подготовка текстов З.Н. Пастернак и Е.Б. Пастернака. Предисловие К.Чуковского.

15 Л.Л.Слейтер приводит отрывки из писем 25 декабря 1934; 19 марта 1936; 18 мая 1936; 12 мая 1937; 6 января 1938.

16 Несомненно, что и самому Боброву представлялась «странным» «аффектированным» откровенность выражения любви и привязанности Пастернака, - разлученного с родителями, - к отцу и восхищение его талантом и работоспособностью, которые пронизывают эти отрывки. Те же интонации характеризуют многие письма Пастернака, в частности и к самому Боброву, но там они ему не казались «претенциозными», поскольку он верил искренности адресата.

17 «В границах сужденья, вмещающегося в восклицанье, мне кажется, что лучше всего ты рисовал Толстого и Жоню. А как ты их рисовал! Жоню ты рисовал так, что она постепенно росла согласно рисункам, следовала в жизни за ними, на них воспитывалась больше, чем на чем-нибудь другом» (25 декабря 1934. – Т. VIII. С. 758).

18 «”Жонечка была такая прелесть, что в нее даже влюбиться было невозможно”, - говорил Бобров» Е.Ф.Куниной. – О встречах с Борисом Пастернаком (Т. XI. C. 110)

19 Пастернак считал, что «остатки христианства и толстовства…при известном возрасте, неизбежны у всякого, кто проходит и заходит достаточно далеко, вступив на поприще русской литературы» (12 мая 1947 К.М.Симонову - IX, 496. См. также письмо к А.А.Фадееву лета 1947 – С. 500).

20 Об истории отношений Боброва к Белому – см. публикацию К. Постоутенко «Письма С.П. Боброва к Андрею Белому. 1909-1912». – Лица. Биографический альманах. Вып. 1. СПб., 1992. С. 113-169.

21 Этот эпизод более подробно описан в воспоминаниях Боброва о Пастернаке (Воспоминания о Борисе Пастернаке. М., «Слово», 1993. С. 60 – 61).

22 В своей полу автобиографической повести перефразировал строки Пастернака «Засребрятся малины листы, Запрокинувшиеся изнанкой…» из стихотворения «Все оденут сегодня пальто…» 1913 года, которые с небольшим искажением цитирует в письме ниже. «Северное солнце наше тонкими, искоса, лучами тихо серебрило эту нежную, тайную и родную изнанку серенького ненастливого бытия». Сергей Бобров. Мальчик. М., 1966. с. 233

23 См. : «Пронизан солнцем лес насквозь / Лучи стоят столбами пыли…» («Тишина»).

24 Имеется в виду повесть «Мальчик».

25 РГАЛИ. Ф. С.П. Боброва № 2554. Оп. 2. Ед. хр. 567.

26 Дочь Жозефины Элен (Аленушка) и Билл Рамзи и их дети Ники и Катя.

27 В своей автобиографической книге «Tightropе Wallking» (Indiana. 2005) Ж.Пастернак писала, что всю жизнь обожала математику, но слушая лекции Вольфганга Кёлера в Берлинском университете, которые «были основаны на последних, слишком теоретических, слишком специальных достижениях науки» она «с трудом могла следить за ходом изложения и приходила в уныние. Только позже, - писала она, - уже будучи пожилой женщиной, когда должна была щадить время, я возобновила занятия по математике и физике на элементарном уровне вступительных университетских экзаменов. Я получила большое удовольствие от этих запоздалых занятий и была удивлена тем, что многое из того, что казалось мне раньше непонятным, стало совершенно ясно, как будто рассеялся туман».

Вольфганг Кёлер (1887-1967) – известный приверженец Гештальт психологии, с 1921 года – глава Института психологии и профессор философии в Берлинском университете.



28 Имеется в виду церковь Флора и Павла. Няня Акулина Гавриловна Михалина, простая крестьянская женщина, сумела привить всем четверым детям семейства Пастернаков любовь ко Христу и богослужениям. Особенно близко это было воспринято Борисом и его сестрой Жозефиной, которая тоже крестилась в поздние годы.

29 Речь идет о публикации в книге «Pasternak par Jacqueline de Proyart» (Gallimard. 1964) письма Пастернака к ней от 2 мая 1959: «Я был крещен своей няней в младенчестве, но из-за ограничений, которым подвергались евреи, и к тому же в семье, художественными заслугами отца избавленной от них и пользовавшейся определенной известностью, - это вызывало некоторые осложнения и оставалось всегда душевной полутайной, предметом редкого и исключительного вдохновения, а не спокойной привычкой. В этом, я думаю, - источник моего своеобразия. Христианский образ мысли сильнее всего владел мною в 1910-1912 годах, когда закладывались основы моего своеобразного взгляда на вещи, мир, жизнь. Но об этом в другой раз, или, вернее, не будем об этом говорить вовсе… Мне и без этого хватает сложностей. Меня почти со всех сторон спрашивают о моих убеждениях и мнениях по поводу чуть ли не всего на свете и не хотят верить, что у меня нет никаких, и они для меня ничего не значат. Ибо “мнение” о Святом духе ничего не стоит по сравнению с его собственным присутствием в произведении искусства, с чего начинается великое и чудесное» (Т. X. C. 472).

30 Письмо 27 ноября 1916. – Т. VIII. С. 286.

31 Первый сборник «Центрифуги» (1914), полный полемических выпадов Боброва и содержащий заказанные им «футуристические» стихи Пастернака и статью «Вассерманова реакция», направленную против Шершеневича. После выхода сборника его авторам пришлось объясняться с противниками и печатать публичные объяснения.

32 Письмо 27 ноября 1916. – Т. VIII. С. 286.

Письмо Д.П.Гордееву 16 декабря 1915. – Т. VIII. С. 207.

33 Письмо к родителям 15-18 мая 1914. – Т. VII. С. 166.

34 РГАЛИ. Ф. С.П. Борова № 2554. Оп. 2. Ед. хр. 397.

35 Ни в книге де Пруайяр, ни в автобиографическом очерке нет ничего о принадлежности Пастернака к антропософии. Возможно, этот выпад вызван словами о том, что автору «были по душе супруги Анисимовы», которые были антропософами.

36 Слова из очерка Пастернака нисколько не противоречат этому:: «Знавший типографское дело по службе в “Русском архиве” Бобров сам печатался с нами и выпускал нас» (Т. III. С. 326).

37 РГАЛИ. Ф. С.П. Борова № 2554. Оп. 2. Ед. хр. 397. Л. 3.

38 Архив семьи Б.Л. Пастернака.

39 О своей детской любви ко Христу «по рассказам няни» и тайном крещении, «потихоньку» от родителей, Пастернак рассказывал еще в 1941 году Е.А.Крашенинниковой. «Сразу после крещения я причащался, и моему восторгу не было конца» («Новый мир», 1997, № 1. С. 206). Свои детские впечатления о няниных рассказах о «божественном» и заутренях в «маленькой переулочной церквушке, куда няня его водила» Пастернак передал в своем романе Юрию Живаго (Т. IV. С. 88).

Каталог: data -> 2012
2012 -> И его здоровье
2012 -> Учебная программа дисциплины «Медицинское право» для специальности 030501. 65, «Юриспруденция» 4
2012 -> Программа разработана в соответствии с: Образовательным стандартом ниу вшэ по направлению подготовки 030300. 62 "Психология"; Образовательной программой направления
2012 -> Роль маркетинга в управлении фирмой Ознакомившись с данной главой, вы сможете
2012 -> Программа дисциплины Международные стратегии развития организации для направления 080500. 62 «Менеджмент»
2012 -> 5 Аминокислоты
2012 -> -
2012 -> Элементы теории случайных процессов
2012 -> Программа медицинского обслуживания в фблпу "Поликлиника Минэкономразвития России"
2012 -> Тематический план работ и проектов платформы в сфере исследований и разработок


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©zodorov.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница