Ральф Фюкс Зеленая революция



страница1/32
Дата14.10.2018
Размер2.21 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   32

Ральф Фюкс




Зеленая революция




Экономический рост без ущерба для экологии




Посвящается Кларе и Шарлотте.

В любом случае вам придется через это пройти

Есть тысячи троп, по которым еще никто не ходил, тысячи здоровий и тайных островов жизни. Не исчерпаны еще и не открыты человек и земля его.

Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра
Только лишь инерция преступна; только лишь этика самоограничения наивна. Разумные пути пролегают посередине.

Петер Слотердайк

Введение. Конец или начало созидания?



Сорок лет прошло с тех пор, как группа молодых ученых во главе с Деннисом Медоузом наделала много шума своим докладом «Пределы роста», и вокруг проблемы роста поднялась новая волна дебатов. Увы, мы нередко становимся свидетелями подобных шизофренических явлений: в газетных статьях, на конференциях нас призывают «отказаться от безумия роста», а вся Европа громко требует переломить тенденцию экономического спада. Чистая экономия не поможет, она лишь усугубит кризис. Рост — вот волшебное слово, способное разорвать порочный круг долгов и безработицы. Но пока экономическая динамика остается лишь благим пожеланием. Вместо того чтобы дать старт «Новому зеленому курсу», который обеспечил бы лидерство Европейского союза в экономических инновациях, правительства хватаются то за один, то за другой спасительный план. При этом Европа способна снова встать на ноги, только если использует очередной кризис как трамплин для «большого скачка» к более устойчивой политической интеграции и обновлению экономики. У Европы есть все возможности возглавить зеленую промышленную революцию. От этого зависит благосостояние будущих поколений, а также роль, которую будет играть Европа в мире.

С учетом роста населения Земли со всеми его проблемами, желаниями, планами мечту об обществе за пределами роста можно назвать бегством от реальности. Может, для старой Европы и заманчива перспектива погрузиться в состояние созерцательного покоя, выбыв из глобального соревнования, но в глазах остального мира она в таком случае утратит всякое значение. Европейцы довольно скоро осознают, что общество за пределами роста вовсе не идиллия, а арена социальных драм и борьбы за передел собственности. Греция уже переживает этот кошмар. Однако еще более далека от реальности мысль о том, что мы сможем вернуться к ресурсоориентированной модели развития экономики прошедшего тысячелетия. Это радикальная недооценка надвигающегося экологического кризиса. Изменение климата, сокращение пахотных земель, угроза нехватки воды в густонаселенных регионах — наглядные признаки саморазрушения прежнего экономического уклада. Мы вот-вот превысим допустимую нагрузку на важнейшие экосистемы. При нынешнем положении дел их ждет серьезная деформация.

Но если инерция лишает будущие поколения шансов на выживание, а призыв к самоограничению не дает результатов, то что же может послужить альтернативой? Книга и пытается дать ответ на этот вопрос. Нам нужен прорыв в экологический Модерн, который, не отказываясь от идеи прогресса, сформулирует ее по-новому — как историю коэволюции человека и природы, ведь природный потенциал отнюдь не исчерпан. Нынешний кризис вовсе не означает закат научно-технической цивилизации, скорее это переход от промышленной эры, основанной на использовании ископаемого топлива, к экологическому способу производства, контуры которого уже различимы. Главным источником энергии становится солнце. Европейская сеть возобновляемых источников энергии дает экологически чистое электричество и тепло. Здания становятся мини-электростанциями, которые производят больше энергии, чем потребляют. Мы передвигаемся по городу, пересаживаясь с общественного транспорта на велосипеды и электромобили, которые при необходимости можно взять напрокат, а затем вернуть на стоянку. Электробатареи одновременно служат аккумуляторами, которые накапливают энергию и по потребности ее отдают. Уменьшение размеров производимой техники снижает расход материалов: компьютеры, оборудование, моторы становятся меньше, легче и эффективнее. Комплексные производственные цепочки гарантируют оптимальное потребление природных ресурсов. В замкнутых биологических и технических циклах отходы вторично перерабатываются. При разработке продукции определяющим фактором становится их энергоэффективность и возможность вторичного использования. Ультрафильтрационные установки превращают сточную воду в питьевую. Вокруг городов возникают агропромышленные центры, сочетающие в замкнутых циклах садоводство и животноводство, вторичную переработку сырья и производство энергии. Часть продуктов питания поступает в город. На старых заводах, в вертикальных теплицах, на крышах-огородах круглый год выращивают овощи, фрукты, грибы. Выделяющееся в ходе производственного процесса тепло и диоксид углерода используются в теплицах и для выращивания водорослей. Рекультивация земель, современные замкнутые производственные циклы, усовершенствованное растениеводство позволяют добиваться перманентного роста аграрной продукции. Биотехнология (технологическое использование биологических процессов и ресурсов) становится одной из ведущих научных дисциплин. Искусственный фотосинтез позволяет преобразовывать солнечный свет, воду и углекислый газ в синтетическое топливо. В биореакторах производят химикаты из органических отбросов и целлюлозы. Экономика включается в природный процесс круговорота веществ.

Наша планета не статичная величина, не узко ограниченное жизненное пространство, а динамичная система, полная не открытых еще возможностей. Осмысленный рост означает рост в союзе с природой.

Вышеизложенные взгляды у нас в стране либо чужды, либо подозрительны. Тот, кто делает ставку на новые изобретения и инновации, рискует навлечь на себя упрек в слепой вере в технику. Нам милее фатализм: последние 150 лет стремительного роста были, дескать, уникальным периодом, его невозможно продлить, его завоевания не могут заимствовать другие континенты. Основой благосостояния индустриальных стран является хищническое отношение к природе. Дальнейший рост и стабильность несовместимы. Открытые месторождения топливных ресурсов иссякают. Праздник близится к концу. Стабильной можно назвать только жизнь бедняков в развивающихся странах. Если они попытаются достигнуть нашего уровня благосостояния, планету ждет окончательный коллапс. Наш образ жизни не поддается глобализации. Поэтому нужно радикально ограничить запросы. Не сделаем этого добровольно — кризисы и катастрофы непременно опустят цивилизацию на приемлемый для природы уровень.

Я не разделяю эти убеждения. Однако никто не может гарантировать, что мрачные прогнозы не реализуются. Невзирая ни на какие климатические конференции и договоры о намерениях, в 2012  г. был поставлен новый мировой рекорд по выбросам парниковых газов. Если мы будем продолжать в том же духе, изменение климата примет угрожающие масштабы. В драматическом противостоянии сошлись инновации и катаклизмы. Чтобы выиграть, нам нужна самая настоящая зеленая революция. Тут не может быть никакого «бизнес-плана», от А до Я расписывающего, что делать дальше. Любая революция — поиск, который неизвестно чем закончится. Правда, мы должны понимать, в каком направлении двигаться: открывать новые земли или составлять план отступления. Нам предстоит новая эра грюндерства или придется просто справедливо распределить то немногое, что останется? Это совершенно разные вещи, совершенно разные задачи. То, какую песню мы запоем, определит вектор развития и выбор союзников.

После того как в 2008  г. лопнул финансовый мыльный пузырь, в моду вошел культур-пессимизм. Ничего удивительного. Мы это уже проходили1. Уверенность уступает место сомнениям. Средние слои охватывает страх перед будущим. Большинство немцев уже не верит, что их дети будут жить лучше. Перемещение центра мировой экономики в Тихоокеанский регион усиливает ощущение, что Европа катится вниз. Критика капитализма слева2  смыкается с неприятием общества потребления, присущим консерватизму. Однако, считая расколы и напряжение в обществе симптомами финального кризиса «общества роста», мы упускаем из виду, что кризисы служат катализатором модернизации капитализма. Так, социальное государство возникло как реакция на массовую нищету и подъем рабочего движения, «Новый курс» Рузвельта был ответом на Великую депрессию начала 1930-х гг., социальную демократию породили опустошения национал-социализма и войны.

Сегодня мы стоим на пороге очередной крупной трансформации, которая коснется нескольких измерений:

•  Глобализация переходит на новую ступень, вторгаясь в самые отдаленные уголки земного шара. Новые технологии, идеи, движения, новый образ жизни становятся глобальными. Конфликт между традицией и Модерном заметен во всех культурах, на всех континентах.

•  Экономическая динамика перемещается с трансатлантической на тихоокеанскую ось. Старые промышленные страны утрачивают монополию на высококачественную продукцию и технологии, новые индустриальные страны сразу вступают в эру высоких технологий.

•  В ходе стремительного подъема бывших стран третьего мира миллиарды бедняков превращаются в средний слой. То, что прежде считалось «западным образом жизни», становится обычным для мирового среднего класса. При этом потребление природных ресурсов растет.

•  Невзирая на стремление государств установить твердый контроль на границах, глобальная мобильность капитала и товаров сопровождается повышением человеческой мобильности. Возникает новая транснациональная элита.

•  Современные коммуникационные технологии сжимают пространство и время, открывая возможности для всемирной кооперации в невиданном ранее объеме и темпе. Это касается как коммерческих предприятий, так и организаций гражданского общества.

•  Дигитальный мир, единый глобальный поток информации, образов, мыслей обретает собственную реальность, оказывающую обратное воздействие на параллельный материальный мир. Виртуальный и реальный миры наслаиваются друг на друга.

•  Стремительно повышается уровень понимания происходящих в мире процессов. Никогда еще на Земле не было такого количества ученых. Скорость внедрения инноваций возрастает. Потенциально доступ к дигитализированным знаниям имеет каждый. Важнейшим ресурсом становится образование.

•  В условиях открытости происходит процесс конвергенции естествознания с нейронауками, информатикой, генетикой и биотехнологией. Границы между биологией и технологией стираются. Люди творят природу1.

•  Конфликт между стремительным ростом мировой экономики и перегрузками, которым подвергаются важнейшие экосистемы, ведет к синтезу экологии и экономики: хищническое отношение к природе перерождается в кооперацию с ней, мы переходим от ископаемых к возобновляемым источникам энергии, от линейной производственной цепочки к замкнутым циклам, от максимизации результатов к оптимизации процессов.



•  По примеру Договора об Антарктике международное сообщество берет под контроль общее наследие — транснациональные экосистемы, без которых немыслима человеческая цивилизация. Пример того, как коллективные обязательства могут предотвратить надвигающуюся угрозу, дает Монреальский протокол по веществам, разрушающим озоновый слой.
В новый этап индустриальной революции вовлечены миллионы людей — ученые и инженеры, архитекторы и градостроители, предприниматели и инвесторы, экологические активисты и разборчивые потребители, журналисты и художники, не считая множества граждан, которые как в большом, так и в малом стремятся сделать мир лучше. Протест и альтернативные культурные движения — такой же необходимый фермент для создания нового типа капитализма, как наука и техника. И в первую очередь, политика на всех уровнях — от общин до ООН — должна так задать вектор движения, чтобы поезд, идущий в направлении экологического Модерна, беспрепятственно двинулся по нужной колее.

От мира природы к миру людей



Для мира, в котором скоро будет жить 9  млрд человек, призыв «Назад к природе!» нереализуем. Для этого нас слишком много, и мы слишком активны. Человек уже давно перерос стадию «естественного» образа жизни. Долгий исторический путь привел нас к антропозою — веку, когда люди оказывают значительное влияние на облик Земли. О начале антропозойской эры говорил уже итальянский геолог Антонио Стоппани в 1873  г.: люди как новая сила Земли по могуществу и универсальности в состоянии потягаться с мощью природы. На рубеже XX–XXI веков эту мысль подхватил Пауль Крутцен, получивший Нобелевскую премию по химии за исследования озоновых дыр в атмосфере. В статье «Геология человечества», опубликованной в 2002  г. в научном журнале Nature, он кратко описал усиливающееся воздействие человека на биофизический мир2. Ученый предлагает отсчитывать новую эру с изобретения паровой машины Джеймса Уатта (1784  г.). С тех пор человек начал изменять климат Земли, выбрасывая в атмосферу углекислый газ. Так закончились 10  000 лет стабильного климата, когда температуры колебались в незначительных пределах шкалы Цельсия. Ответственность за то, что человечеству на пути к стабильности окружающей среды придется пройти еще один кризисный период, Крутцен возлагает на ученых и инженеров.

На планете почти не осталось уголков, где не ощущалось бы влияние человека. Значительная часть земной поверхности сформирована человеком. Первозданной природу можно считать в лучшем случае на одной четвертой части Земли, это прежде всего вечные льды и гигантские пустыни. Мы оказываем воздействие на моря, на животный и растительный мир, на плодородие почв и круговорот воды. Даже климат и озоновый слой Земли уже не являются чисто природными феноменами. Историю человечества можно читать как историю экспансии мира людей в мир природы. Сразу же после изгнания из рая человек принялся менять топографию планеты. Тварь превратилась в творца, став деятельной силой эволюции. Начало этому процессу положили уже самые ранние формы земледелия и одомашнивания диких животных. С усовершенствованием техники, при помощи которой человек покорял природу, все заметнее становились оставляемые этой техникой следы. Мы валили леса, регулировали поступление воды в реки, отвоевывали у морей новые пространства для сельскохозяйственных и жилищных нужд, прокладывали железные дороги, каналы и трассы. Поселения превратились в города, чащобы — в культурный ландшафт. Появились новые виды животных и сорта растений, а множество других исчезли безвозвратно. Современная генетика лишь очередной этап на долгом пути изменения нашей окружающей среды и самого человека. Размываются границы между природой и культурой, цивилизация и биосфера сливаются в одну архисложную систему. В своей книге «Эра человека» популяризатор науки Кристиан Швегерль обобщил научные данные о новой эре в истории Земли. Он цитирует американских географов Джонатана Фоли, Навина Раманкутти и Эрла Эллиса, которые рекомендуют изменить традиционный угол зрения: «Считать Землю природной экосистемой, которой управляет человек, уже нельзя». Она превратилась в некую «гуманосистему со встроенными природными экосистемами». В антропозое вопрос стоит уже не о сохранении природы, а о стабильном хозяйствовании в биосфере1.

Каждый новый шаг в преобразовании природы сопровождали страхи. Угроза, исходящая от человеческой спеси, печаль по утратам, которые несет с собой прогресс, предчувствие, что мы можем угодить в стремительный водоворот, в котором потеряем самих себя, стенания о том, что любое богатство лишь иллюзия,  — все это придумали не экологи, эти чувства преследовали человека всякий раз при очередном преодолении границ: от строительства Вавилонской башни до изобретения паровоза. «И в разрушенье сам, как все, придешь»,  — финальный комментарий Мефистофеля к неуемной деятельности Фауста. Для Гёте денежная экономика, промышленность, обуздание природы — путь к гибели. Насилием укрощенные стихии мощнее любого инженерного искусства. Примерно в то же время из-под пера Мэри Шелли вышел роман ужасов «Франкенштейн. Современный Прометей». Автор уже в названии уравнивает своего трагического героя с древним мятежником, давшим человечеству огонь и восставшим против богов, которому пришлось жестоко поплатиться за свою дерзновенность. Франкенштейн также взбунтовался против божественного миропорядка, сотворив человекоподобное существо. Создание собственного гения привело Франкенштейна в ужас, но было уже слишком поздно. Злосчастное творение вышло из-под контроля творца и стало чудовищем, обратившимся против людей. В самом начале «научно-технической революции» Гёте и Шелли угадали всю ее неоднозначность2. У них можно найти все главные пункты критики прогресса, ставшие сегодня практически общим местом,  — от безостановочного ускорения жизни до иллюзии беспредельного роста. Красной нитью проходит предупреждение об опасности «мании реализуемости», способной привести человека к мысли, что он подобен богам, которым все подвластно и все позволено. Сохраняет свою актуальность и тема «ученика чародея»3, который уже не в силах избавиться от вызванных им духов.

Подвижные границы



Отграничение или ограничение — споры об этих понятиях идут с античных времен. Тут и в самом деле существует диалектическое единство. Без границ немыслима ни частная, ни общественная жизнь. Однако история цивилизации представляет собой беспрерывное преодоление культурных, технических, природных границ. Легко заметить, что извечная дилемма играет немалую роль и в нынешних дебатах вокруг генетики и синтетической биологии. Манифест «Пределы роста» — классический текст современного экологического движения, оказавший влияние на мышление целого поколения. Выражение стало крылатым. Компьютерные расчеты исследовательской группы во главе с Деннисом Медоузом вроде бы неопровержимо доказали, что дальнейший рост экономики в недалеком будущем приведет к экологическому коллапсу. Если мы добровольно не притормозим, стремительное загрязнение окружающей среды и истощение природных ресурсов приведут к спаду производства и потребления. Земля утратит равновесие, опустошительные кризисы, вызванные нехваткой ресурсов, выкосят население. Мысль жесткая и ясная: эра экспансии человечества подходит к концу. Самоограничение или гибель — tertium non datur1. Позиция, собственно, не нова. Еще английский богослов и экономист Томас Мальтус, современник Гёте и Шелли, предсказывал страшный голод, поскольку рост населения превышает продовольственный потенциал Земли. Когда вышел его «Опыт о законе народонаселения», на Земле жило около 1  млрд человек. Сегодня нас 7  млрд. Продолжительность жизни возросла более чем вдвое, а уровень жизни нынешнего среднего слоя заставил бы побледнеть от зависти тогдашнюю аристократию. Хотя в реальности не менее 1  млрд человек голодает. Однако недоедают они не из-за нехватки сельскохозяйственной продукции. Проблема голода — это проблема бедности и одновременно расточительства: слишком много злаков уходит на корма, слишком много потерь на пути от поля до потребителя.

Якобы жесткие границы роста оказались подвижны. Их могут раздвинуть изобретательский гений, наука, техника — прометеевы силы. Дав право голоса беднякам, создав профсоюзы, введя свободу слова, свой вклад в преодоление нищеты не в последнюю очередь внесла и демократия. Сегодня катализатором экологических перемен стали ученые, передовые предприниматели, международное экологическое движение. Это не залог успеха. В человеческой жизни неразрывно переплетены прогресс и разрушение, обретения и потери, открытия и опасности, что, однако, не является гарантией равновесия. История Модерна не игра с нулевой суммой. Несмотря на все рецидивы и катастрофы, это история прогресса. Ею движут две силы — перманентная научно-техническая революция и расширяющиеся демократические свободы. История техники становится историей прогресса, лишь сочетаясь с демократическими и социальными правами. Право широких масс на участие в экономическом прогрессе приходится постоянно отстаивать, в том числе и сегодня. Уравнительный послевоенный капитализм закончился, и начиная с 1990-х гг. дистанция между богатством и бедностью опять становится заметнее. На верху общественной лестницы богатство растет, а количество работающих бедных (working poor) увеличивается. Реальные доходы огромного большинства остаются прежними или даже сокращаются. Экономический рост уже не воспринимается как «прогресс для всех». Это порождает сомнения в целесообразности всей системы: зачем надрываться в школе, институте, на работе, если до яблочка все равно не дотянуться? Какой смысл в увеличении ВВП, если оно не связано с ростом благосостояния всех? Равенство возможностей и социальный баланс не просто вопрос справедливости. Они необходимы для динамичного развития экономики и политической целесообразности рыночного типа хозяйствования. Экологические инновации не должны отставать от социальной активности граждан. И никакая компенсационная налоговая и социальная политика делу не поможет. Столкнувшись с перекосом в распределении капитала, старая идея о том, что наемные работники должны быть совладельцами произведенного капитала, снова приобретает актуальность. Вместе с тем мы должны определить приоритеты зеленой экономики. Далеко не все «устойчиво», что продается под этой маркой. Переход с нефти на биотопливо? Вроде бы замечательно. Но если производство биогаза и этанола из кукурузы, сои и пальмового масла сокращает объемы продовольственной продукции, способствует эрозии почв и уничтожению влажных тропических лесов, то победа оборачивается поражением1.

И все-таки, несмотря на все минусы и потери, для огромного большинства плюсы экономического роста несомненны. Продолжительность и уровень жизни миллиардов людей на Земле стремительно выросли. Расширились их возможности самовыражения, личного выбора, повысилась степень свободы. Это связано с экономическим подъемом, неотделимым от индустриальной революции. Несмотря на все мрачные прогнозы, это соображение не утратило своей актуальности и когда глобализация после краха «мировой коммунистической системы» получила новый толчок. Вместе с развитием индустриального Модерна все большее распространение на планете находит и идея прав человека. Повышается уровень образования. Все больше молодых людей едут учиться за границу, Интернет открывает возможности для глобального обмена мыслями и информацией. Однако нельзя поручиться, что история успеха продолжится. Было бы легкомысленно не обращать внимания на предупредительные сигналы, которых в последние годы становится все больше,  — от уродливых явлений в финансовой системе до признаков деформации экологической системы. Охота за дефицитными ресурсами привела к новому витку гонки вооружений. Реальна опасность возврата к агрессивной геополитике — особенно в Тихоокеанском регионе. Глобальное сращивание рынков и разбухание финансового сектора ослабляют прочность экосистемы. Мы не намерены закрывать глаза на эту угрозу. Легко (и модно) рисовать будущее мрачными красками. Но разумнее попытаться найти потенциал для выхода на новый этап, к новому типу экологического и социального прогресса, который складывается в период кризиса. Об этом и пойдет речь в книге.

Неуютности роста



До «большого взрыва» промышленной революции вмешательство человека в окружающую среду имело локальный или региональный характер. Его последствия могли быть довольно серьезны, но диапазон был ограничен. Ситуация изменилась, когда наступила эра ископаемых источников энергии. Уголь и нефть дали мощнейший толчок развитию промышленности, путей сообщения, сельского хозяйства, градостроительства и потребления. К сожалению, возникло одно непредвиденное побочное явление: бесконтрольные выбросы в атмосферу углекислого газа создают парниковый эффект. Повышается температура земной поверхности, тают полярные льды, происходят сбои в геотермальных процессах. Приходит время глобальных кризисов, не только финансовых, но и экологических. Стремительный экономический подъем развивающихся стран, прежде всего Китая, повышает экологические нагрузки. Когда миллиарды людей садятся за руль, пользуются компьютерами, живут в комфортабельных домах, летают на самолетах и поглощают бифштексы, становится предельно ясно, что прежний, ресурсоемкий способ производства не имеет будущего. Мы уже достигли стадии, когда издержки роста, поглощающего природные ресурсы, превышают эффект от роста благосостояния. Вместе с тем сокращение пахотных земель, перерасход питьевой воды, запрограммированное изменение климата не отражены в национальных счетах. Но это не значит, что за них не придется платить. И довольно скоро. Чем раньше мы сменим курс, тем меньше в будущем понизится наше благосостояние.

Чтобы стабилизировать климат, к 2050  г. общемировые выбросы CO2 нужно сократить наполовину. С этим, собственно, никто не спорит. Споры вызывает вопрос о том, что в связи с этим следует предпринять: нужно ли нам, привилегированному меньшинству, резко сократить запросы в надежде на то, что общества Азии, Африки и Латинской Америки устоят перед соблазнами Модерна? Последовать примеру Диогена с его бочкой, для которого умеренность являлась условием свободы, а стремление к роскоши, карьере, власти, славе лишь другой формой рабства? Заключается ли спасение в героическом отказе от искушений общества потребления, как поступил, например Одиссей, который велел своим спутникам залепить уши воском, а сам, чтобы не погибнуть, подпав под чары сирен, привязал себя к мачте корабля?

Критика экспансивной культуры, в основании которой лежат ускорение и все большая интенсивность жизни, имеет давнюю традицию. Похоже, сегодня она опять входит в моду. На фоне затянувшегося финансового кризиса, эксцессов в финансовой индустрии, утраты уверенности средних слоев и все более жесткого соперничества на мировых рынках растут сомнения в обществе роста. В духе времени — умеренность, надежность и непреходящие ценности, а не алчность, напряжение, риск или деньги. Это та почва, на которой произрастает новая критика роста, во многом повторяющая инвективы 1970-х гг. Спектр мнений широк. Многие полагают, что экономический рост возможен лишь за счет природных основ жизни. Другие считают, что потенциал роста европейских экономик ничтожен, а потому нам лучше настроиться на будущее без роста. Под таким углом зрения рост рассматривается как дорогостоящая фикция, а новый реализм — это благосостояние без роста1.

Капитализм не имеет имманентных пределов роста. Его суть — перманентная экспансия. Это вступает в противоречие с исконно зеленой мыслью о том, что в ограниченном мире не может быть безграничного роста. Одних в этом экономическом укладе восхищает бесконечный поток новой продукции и потребностей, другим делается не по себе. Их смущает культура успеха любой ценой. Пьянящее чувство восторга от неолиберализма, открывшихся рынков, безудержного обогащения позади. Все больше хочется равновесия между материальным благосостоянием и нематериальными ценностями. Любовь, дружба, порядочность, радость жизни — «The best things in life are free» («Лучшее в жизни бесплатно»). Для многих представителей молодого поколения семья, друзья, свободный выбор сферы деятельности, работа, не лишенная идеалистических устремлений, важнее потребления и карьеры. Они подписываются под замечательными словами Вольфа Бирмана2:
Куда приятней проедать достаток,

Чем дать достатку пожирать тебя.
На передний план выдвинулось стремление иметь стабильный доход, квалифицированное медицинское обслуживание и поддающееся планированию будущее. Чем глубже мир погружается в кризис, тем больше оборонительные, консервативные ценности превалируют над всеми дерзкими мечтами и планами. Похоже, это не просто мода, а признак более серьезных перемен. Разве не замечательно, что рассуждения вроде «Деньги — это круто» или не менее вульгарное «Жадность — это круто» устарели, что ценности котируются выше быстрого успеха? Замечательно! Поколение моих дочерей уже не делает разницы между моралью в политике и частной жизни. В повседневной жизни они пытаются следовать законам глобальной справедливости. Многие стали вегетарианцами, отстаивают права человека и равенство, придают значение справедливой торговле (fair trade) и не обращают внимания на моду и всевозможные лейблы. Работа, по их мнению, должна не просто приносить доход, но иметь смысл. Молодежь готова трудиться, но не хочет пробиваться наверх любой ценой. Это вселяет надежду.

И все же дебаты о том, как выбраться из ловушки роста, пронизаны какой-то трудноопределимой, но ощутимой усталостью — чувством, что лучшая пора Европы позади. Центр динамики роста переместился в Азию, Китай вот-вот перегонит США, Африка пробуждается от долгой спячки, а Европа жаждет былого величия. «Let it be», да будет так! Нужно уметь проигрывать. Петер Гаувайлер (ХСС) рекомендует Европе вспомнить свои региональные традиции, ратует за ее расчленение на малые государства и советует держаться подальше от мировой торговли. Европейский союз как хор отдельных голосов, подпевающих великанам? Нет уж, спасибо! Мы прекрасно знаем, чем это кончается. Большой оригинал, консерватор Майнхард Мигель говорит об «истощении экспансионистских мыслей, чувств и поступков, которые породили в том числе и евро»1. Он резко нападает на бациллу отграничения, жалуется на дефицит безопасности и с каким-то удовлетворением отмечает, что не только Европу, но и добрую половину мира охватила «усталость». Все попытки при помощи кредитных инъекций ввести новый гормон роста суть-де лишь «бесплодные усилия любви»2. Европа просто-напросто выдохлась. Ее экономической витальности пришел конец. Сегодня необходимо сохранить дееспособность общества в условиях экономического сокращения. Иными словами, нам нужно организовать отступление, не развалив при этом социальную структуру.

Я согласен с таким диагнозом: Европе бесполезно плестись за старым ростом, т.  е. ресурсоемким, с долговым финансированием. Так мы не избежим ни экономического, ни экологического кризиса. Но следует ли из этого, что нам придется окончательно распроститься с ростом? Отнюдь. «Нулевой рост не решает ни одной проблемы, только порождает новые»,  — констатирует Мартин Йенике, многолетний руководитель исследовательского центра «Экологическая политика» при Берлинском свободном университете3. С экологической точки зрения нулевой рост означает лишь, что интенсивность природопользования останется на том же уровне, а это ничего не дает. Призывы вырваться из золотой клетки консюмеризма недальновидны, так как даже не ставят вопроса о способе производства. Критика культуры не в состоянии заменить анализ производственных отношений, тут старик Маркс был прав. Требование отказаться от потребления радикально только с виду. Оно не затрагивает суть экологической трансформации — фундаментальное изменение господствующего способа производства в сельскохозяйственной, энергетической, транспортной и градостроительной сферах. Справедливость этого утверждения станет очевидной, если мы перестанем считать Европу пупом земли, а попробуем окинуть взглядом остальной мир.

Дебаты вокруг общества за пределами роста не учитывают перспективу глобальной динамики роста в ближайшие десятилетия. Будет расти мировая экономика или нет, решается не в Европе. Конечно, Китаю недолго быть мировым локомотивом роста с ежегодными темпами 8–10  %. И тем не менее к 2050  г. темпы глобального роста составят 3  %, скорее даже чуть больше. Об этом позаботятся страны, в которых живут миллиарды людей, главная цель которых на пороге индустриального Модерна — повышение уровня жизни. Они дадут очередной мощный толчок спросу на жилье, продукты питания, товары потребления, транспорт и различные виды услуг. Экономический рост является в основном следствием двух факторов: во-первых, растущих вложений капитала и труда, а во-вторых, научно-технических инноваций, обеспечивающих более высокую производительность. В ближайшие десятилетия не будет недостатка ни в том, ни в другом.

Динамика ослабевает как раз у стареющих обществ Европы и Японии. Но и они, если хотят решить демографические проблемы без значительного снижения уровня благосостояния, поступают правильно, усиленно инвестируя в образование, науку и инновации. В долгосрочной перспективе это лучший способ компенсировать уменьшение потенциала рабочей силы. Останется ли Европа в будущем столь же притягательной для квалифицированных иммигрантов, еще вопрос, поскольку привлекательность других регионов, куда переместился центр активности, также растет. Но и старый континент сохраняет шансы на устойчивый рост. Для этого необходимо увеличить экологические инвестиции в основной капитал, модернизировать инфраструктуру. В динамично развивающейся среде старое оборудование быстрее заменяется новыми, менее ресурсоемкими технологиями, чем на стагнирующих или сокращающихся рынках. Когда падают оборот, доходы, налоговые поступления, сокращается и финансирование модернизации. Хуже быть не может. Мы переживаем первый этап энергетической революции, когда требуются серьезные вложения в строительство ветряных и солнечных электростанций, транснациональных энергосетей, в развитие менее энергоемких технологий. Это касается и транспортного сектора. Новые, экологически чистые средства сообщения и гибкая транспортная система, комбинирующая частный и общественный транспорт, изменят облик наших городов. Сильно отстает по инвестициям сфера санации зданий. Так что речь идет о радикальном обновлении всего технологического комплекса и общественной инфраструктуры, сравнимом с модернизационными скачками эпохи грюндерства конца XIX  в. и послевоенного периода. Крупных вложений требует образование, особенно профессиональное, повышение квалификации. Будет расти и качество услуг в сфере здравоохранения. Ввиду смены демографической парадигмы нам придется обращать больше внимания на уход за детьми и престарелыми. Все это предполагает максимально продуктивную экономику.

Что касается частного потребления, то живут в свое удовольствие, не считая денег, очень немного европейцев. Число людей, которые уже не знают, куда тратить имеющиеся средства, не так уж и велико. Даже в зажиточной Германии в 2009  г. у половины домохозяйств после вычета налогов и социальных платежей оставалось менее 1311 евро1. Так что страдают они не от избыточной, а скорее от недостаточной покупательной способности. Чем дальше на Восток, тем лучше видно, что огромное большинство европейцев живет вовсе не в постматериальном достатке. О «пресыщении» и говорить не приходится. И это тем более актуально, если взглянуть за пределы Европы. Большинство населения Земли живет сегодня более чем в скромных условиях. Миллиарды человек недоедают, не имеют электричества, водопровода, сносного медицинского обслуживания (при этом к 2050  г. предположительно население Земли вырастет примерно на 2  млрд человек). И экономический рост стимулирует потребности, желания и амбиции этих людей. Речь уже идет не о том, продолжится ли рост мировой экономики, вопрос скорее в том, как он продолжится. Нулевой рост — нереалистичная перспектива, а ввиду масштаба бедности еще и крайне нежелательная. Продолжать в том же духе тоже нельзя. Третий путь, ступить на который и предлагает эта книга,  — экологически устойчивый, социально приемлемый рост2.

Возможно, экономика, базирующаяся на синтезе природы и техники, тоже когда-нибудь достигнет пределов роста. Это вопрос открытый. Возможно, когда-нибудь материальные потребности все большего числа людей уступят место желанию располагать своим временем и максимально раскрыть свой потенциал. Но пока большинство граждан земного шара движется в противоположном направлении. Чтобы стимулировать индустриализацию развивающихся стран, запасов энергии более чем достаточно. Запасы угля и газа достаточно велики. Даже освоенных нефтяных месторождений хватит более чем на 40 лет. Нет недостатка и в металлах, минералах. Если предложение какого-то сырья начнет отставать от спроса, поднимутся цены. А повышение цен в свою очередь приведет к открытию новых месторождений, более эффективному использованию дефицитных веществ и их замене альтернативным сырьем.

Дефицит сырья — не главная проблема экономического роста. Куда более серьезную опасность для Земли представляет безоглядная эксплуатация имеющихся ресурсов. Если будет добыто и утилизировано еще хотя бы 10  % прогнозных запасов угля, нефти и газа, парниковый эффект перешагнет критическую границу глобального потепления (2  °C)1. Выброс вредных веществ в атмосферу, однако, не единственная проблема, порождаемая растущими ресурсными потребностями индустриального общества. Как правило, добыча и переработка сырья сопровождаются высоким потреблением энергии, воды и химикатов, оставляя за собой разоренные ландшафты и зараженные грунтовые воды. В развивающихся странах, где общественные институты слабы, а правящие элиты коррумпированы, особенно велика опасность того, что сырьевое богатство может стать проклятием. Вот почему так важно наладить эффективное потребление природных ресурсов, использовать дефицитное сырье в замкнутых циклах и постепенно заменять его экологически чистым. Это касается в первую очередь тех зеленых технологий, где требуются благородные металлы (серебро, платина, палладий) и медь (например, при строительстве ветряных и солнечных электростанций). Параллельно нужно создавать глобальную систему контроля за ресурсами, обладающую максимальной прозрачностью и высокими экологическими и социальными стандартами. При этом огромную роль начинает играть взаимодействие промышленных предприятий, правозащитных и экологических организаций, согласовывающих критерии устойчивого ресурсопотребления и сертифицирующих товары для лучшей ориентации потребителя2.

Пределы экономического роста определяет выносливость важнейших экосистем — климата, почвы, воды. Наиболее опасным генератором кризиса может стать изменение климата. Если мы не хотим рисковать, нельзя допустить, чтобы содержание CO2 в атмосфере превысило 400 ррт (parts per million). Более высокие показатели угрожают непредсказуемыми климатическими последствиями. Из этого следует, что атмосфера в состоянии абсорбировать еще 840  млрд тонн углекислого газа. Звучит внушительно, но на самом деле это не так. В 2011  г. общемировые выбросы достигли рекордного показателя 34  млрд т. Если тенденция сохранится, через 25 лет наш «кредит» по CO2 будет исчерпан. Тогда к концу столетия температура земной поверхности повысится на 4–6  °C. Так что необходимость принятия решительных мер остра как никогда. У нас совсем немного времени, чтобы переломить ситуацию. Без радикального повышения энергоэффективности и перехода с ископаемых источников энергии на возобновляемые это сделать невозможно. Для ускорения процесса необходимо лимитировать выбросы CO2 и назначить на них цену, заключив соответствующие международные договоры. Параллельно нужно научиться очищать атмосферу от углерода — интенсивным ли лесоразведением, обогащением ли гумуса или использованием углекислого газа в качестве сырья для химической промышленности,  — хороши любые способы.

Из данных климатологии вытекает необходимость срочных действий. Они, однако, не говорят нам о том, каким должен быть доступный человечеству объем товаров и услуг, который предотвратит климатический коллапс. Этот квантум в решающей степени зависит от двух динамических факторов: перехода с ископаемых энергоносителей на возобновляемые источники энергии и эффективности использования дефицитных ресурсов. Экономика, базирующаяся на солнечной энергии и биологических циклах, не создает экологических проблем. Пределы роста определяются пределами выносливости биосферы и изобретательским гением человека. Первые лимитированы, второй потенциально безграничен. В долгосрочной перспективе рост экономического благосостояния возможен лишь при условии перехода к менее ресурсоемкому, климатически нейтральному способу производства. Вопрос стоит так: зеленый рост или коллапс? Устойчивый рост возможен лишь в том случае, если нам удастся наладить производство, частично независимое от природопользования.

Модернизация Модерна



Включать красный свет Модерну бесперспективно, к тому же крайне нежелательно, поскольку преодолеть бедность, которой еще предостаточно на Земле, посредством простого перераспределения не удастся. Но еще и потому, что призывы к самоограничению слишком быстро приводят к тирании добродетели. Стоит ли стремиться к будущему, где каждому выделен убогий кредит на выбросы и строго ограниченное потребление ресурсов? И что делать, если ветхий Адам (точнее, Ева — в конце концов, именно она нарушила запрет и вкусила плод с древа познания) не готов отказаться от своего стремления к «быстрее, выше, сильнее»? Заставить его принять передовое мировоззрение? Тот, кто полагает, что экологический кризис можно преодолеть, лишь радикально понизив уровень человеческой активности на планете — меньше производить, меньше потреблять, меньше ездить, распространять меньше информации,  — закончит введением чрезвычайного экологического положения. Если экология сводится к «ты не имеешь права», она уже проиграла. Большинство людей на Земле лелеет совсем другие мечты. Пока Старая Европа сомневается в себе и поеживается от сквозняков глобализации, они стремятся к завоеваниям современной жизни, которые для большинства из нас давно уже стали естественны. И с этой мечтой они ни за что не расстанутся.

Если развивающиеся страны будут догонять нас, следуя нашему же примеру, это действительно может плохо кончиться. Если в таком обществе, как наше,  — с сокращающимся населением и увеличивающейся долей пожилых людей — спрос растет прежде всего на услуги в социальной и культурной сферах, то в странах Юга речь пока идет о вполне конкретных материальных вещах: жилье, продуктах питания, всевозможных товарах потребления. Для иллюстрации величин, о которых идет речь, возьмем китайский автомобильный рынок. В 1990  г. в стране было произведено 509  000 транспортных средств (легковые автомобили, автобусы, грузовики), на рубеже веков — более 2  млн, затем производство резко рвануло вперед. В 2009  г. Китай с большим отрывом вышел в мировые лидеры. В 2011  г. с конвейеров сошло более 18  млн транспортных средств, что примерно в три раза больше, чем в Германии — лидере европейского автопрома. Особенно быстро растет число частных автомобилей. В 2010  г. их было собрано 13,75  млн (в Германии этот показатель — около 3  млн в год). И тем не менее количество машин на душу населения в Китае намного меньше, чем в развитых индустриальных странах. В Германии на 1000 человек приходится чуть больше 500 автомобилей, в Китае — около 77. И опасности, что Китай достигнет германского уровня, нет. В ближайшие десятилетия автомобиль перестанет играть важную роль в крупных городах. Но за пределами метрополий автомобильное сообщение еще имеет гигантский потенциал роста. Китайское правительство предполагает, что к 2020  г. парк автотранспортных средств в стране более чем удвоится и вырастет примерно до 200  млн машин. Быстрыми темпами будет развиваться также воздушное и железнодорожное сообщение. При этом Китай лишь лидирует среди стран Азии, догоняющих Запад. А от Азии пытаются не отставать Латинская Америка и Африка.

Речь сейчас не о том, будет ли возрастать мобильность человека,  — это вообще не обсуждается. Важно, насколько ресурсо- и энергоемкими будут транспортные системы и средства ближнего и дальнего сообщения, обслуживающие миллиарды людей. Простое мультиплицирование нынешней транспортной системы стало бы последним ударом по климату. Решить проблему можно, только немедленно взяв курс на климатически нейтральные и менее ресурсоемкие транспортные системы: быстрый и комфортабельный общественный транспорт, электромобили, самолеты, летающие на биокеросине или водороде, удобные для пешеходов и велосипедистов города. Если удастся повысить энергоэффективность транспортной системы в 4 раза (а это не сказки), можно расширить глобальную транспортную сеть вдвое, вдвое же понизив выбросы CO2. При условии поступления необходимой энергии из возобновляемых источников создание климатически нейтральных транспортных систем реально1.

О чем нам это говорит? Мы должны помочь обществам, стоящим на пороге Модерна, по возможности перескочить эру ископаемых энергоносителей. В сельских регионах Африки электричество проведено только в 10  % домов. Дефицит энергии — главное препятствие на пути экономического и социального развития. В любом случае энергопотребление континента в ближайшие десятилетия резко возрастет. Вопрос в том, станут ли энергетической базой экономического рывка региона уголь и нефть или ветер и солнце. Пока еще страны Азии, Африки и Латинской Америки имеют возможность строить города, развивать промышленность, энергоснабжение и транспортную систему в режиме максимальной энергоэффективности. Для этого им нужна поддержка деньгами и техникой. Шансы на устойчивый рост возрастут, если богатые промышленные страны первыми пойдут по этому пути. Европа обладает научным, техническим и финансовым потенциалом, для того чтобы разорвать порочный круг, когда экономический рост обрекает окружающую среду на гибель. И в этом мы можем воспользоваться своим положительным опытом. С 1970-х гг. в старых промышленных странах были достигнуты немалые успехи в деле улучшения состояния окружающей среды. Уровень всевозможных вредных веществ резко понизился, «отдохнули» реки и леса, рассеялся городской смог. Опираясь на эти успехи, мы можем двигаться дальше. На следующем этапе необходимо порвать с взаимозависимостью между экономическим ростом, ресурсопотреблением и выбросами CO2. И не надо говорить, что это невозможно. После падения Берлинской стены экономика ФРГ выросла примерно на треть, а выбросы парниковых газов сократились на 25  %. За этими цифрами стоит значительное повышение эффективности индустриального ресурсопотребления и успешное распространение альтернативных источников энергии.

Опыт Германии говорит о том, что экономический рост может сочетаться с повышением качества окружающей среды и сокращением вредных выбросов. Это самое важное, о чем мы можем рассказать развивающимся странам. Почему бы Европе с ее высоким уровнем услуг и устойчивой продукцией не принять участие в росте мировой экономики? Наша сила в знании и умении, а этого не бывает слишком много. Как распределить плоды роста — другой вопрос. Он решается в ходе дискуссии о справедливом обществе. Последние 20 лет показали, что рост вовсе не гарантия улучшения положения рабочего класса. Но динамичная экономическая среда в любом случае дает больше шансов на социальный рост, чем стагнация. Сказку о росте в условиях безработицы (jobless growth) опровергла сама жизнь, а финансирование социального страхования лишь отражает конъюнктуру. Повышение финансирования социальной сферы из налогов тут не поможет: налоговые сборы тоже зависят от экономического роста. И повышение налогов для «богатых» может эту зависимость лишь ненадолго затушевать.

Синтез техники и природы



До сих пор взаимодействие человека и природы сводилось скорее к потреблению природы: чем богаче и мощнее становился мир человека, тем больше беднела природа. Так обстояли дела уже ко времени возникновения первых империй, если не раньше. Добывая материал для строительства городов и флотов, древние греки и римляне хищнически вырубали средиземноморские леса, оставив после себя голые, выжженные солнцем территории. Подобный метод природопользования сохраняется и сегодня: никогда еще потребление природных ресурсов, выбросы парниковых газов, вымирание животных и исчезновение растений не принимали подобных размеров. В то время как производительный капитал промышленных стран растет бешеными темпами, экологические системы, без которых невозможно существование человеческой цивилизации, оказались под угрозой гибели. Убытки «природного капитала» увеличиваются пропорционально растущему материальному богатству1. Это не может и не должно продолжаться. Перегрузки, которым подвергаются важнейшие экосистемы, заставляют нас сменить курс. Из-за перенасыщения атмосферы парниковыми газами климат скоро прикажет долго жить. Из-за эрозии и засоления сокращаются пахотные земли, а спрос на продукты питания и аграрное сырье растет. Дефицит воды несет угрозу сельскому хозяйству.

Мы находимся в точке бифуркации: или нам удастся совершить «большой скачок» к устойчивому способу производства, или мир ждут тяжелейшие кризисы. Это не просто вопрос технологий, способов производства и типа продукции. В первую очередь измениться должны отношения между человеком и природой. В будущем нам придется отвечать не только за мир человека, но и за мир природы. В антропозойскую эру политика, предпринимательство и потребление несут ответственность и за устойчивость климата, многообразие видов, защиту Мирового океана, сохранение плодородия почв. Мы должны взять природу под свою защиту. Поэтому политика XXI  в. должна стать в буквальном смысле слова геополитикой2. Мы должны объявить атмосферу, Мировой океан и Арктику общим наследием, подлежащим совместному контролю. Человечество давно уже миновало стадию, когда Землю можно было не трогать. Сегодня скорее нужно формировать ее по правилам ландшафтного дизайна, который благоустраивает природу, сочетая красоту с пользой. Над этим человек трудился столетиями, в результате чего появились аграрные альпийские ландшафты, рейнские виноградники и тосканские возвышенности — все они были созданы как прекрасные образцы устойчивого ведения хозяйства, направленного на сохранение производственной базы природы. С развитием крупной промышленности возобладала другая точка зрения, согласно которой природа прежде всего ресурс, вроде бы неисчерпаемый источник сырья и свалка для отходов индустриального общества. Экономика все росла, проедая богатства, содержащиеся в почве и лесах, а обратно отдавая отбросы, выхлопные газы и сточные воды. Все свелось к разграблению.

Сегодня на повестке дня стоит очередная смена парадигмы: переход к укладу экономики, функционирующему не наперекор производительным силам природы, а вместе с ними. Наши прежние представления о природе ограничивались мыслью о дефиците природных ресурсов, которые нужно использовать в высшей степени эффективно. Сырье, запасы пресной воды, плодородные земли конечны, природа — сужающийся ареал обитания растущего населения Земли. Вроде бы все так и есть, однако это неполная картина. Основой устойчивой экономики служит не дефицит ресурсов, а фантастическая производительная сила природы, неисчерпаемые возможности эволюции. Мы еще не знаем, чего можно достичь, сочетая творческий потенциал природы с человеческим духом, реализуя синергию био- и ноосферы3. Вырисовываются контуры зеленой экономики, для которой характерен продуктивный синтез биологической эволюции и технологий. Ученые, вставшие в авангарде экологической политики, предложили термины, позволяющие понять, о чем идет речь: комплексные технологии (Эрнст Блох), биокибернетика (Фредерик Фестер), революция эффективности (Эрнст Ульрих фон Вайцзеккер), естественный капитализм (natural capitalism, Эмори и Хантер Ловисы, Поль Хокен). Все они подразумевают не статичное, а динамичное общество, не покорное приспособление к существующему «естественному порядку»1, а рост вместе с природой.

Главная производительная сила постископаемого общества — солнечная энергия. Сегодня, слыша эти слова, мы думаем в первую очередь о солнечном электричестве, упуская из виду, что преобразование солнечного света в углеводородные соединения делает возможной жизнь на Земле — так возник мир растений и микробов, без которого не могли бы существовать и другие виды. В долгосрочной перспективе фундаментом экологической экономики тоже должен стать фотосинтез — источник основных биологических и химических веществ. Биотехнологии будут главными технологиями XXI  в. Новые технологии, материалы, продукция лишь имитируют то, что за миллионы лет «изобрела» эволюция.

Вместе с тем необходимо неустанно повышать эффективность ресурсопотребления. Старый зеленый лозунг «Меньше значит больше» приобретает новое значение: меньше необработанной энергии и сырья — больше благосостояния. Никакого волшебства тут нет. Химическая промышленность уже показала, как можно увеличивать объем продукции, понижая при этом уровень ресурсопотребления. Здесь принцип замкнутых циклов и каскадные схемы потребления сырья и энергии используется больше, чем другие отрасли. Ответ на вопрос, почему немецкая промышленность так прочно держится на мировом рынке, лежит, в частности, в сфере эффективности ресурсопотребления, согласно этой схеме вся зеленая продукция записывается в кре́дит. За последние 20 лет ФРГ продемонстрировала, что высокоразвитая страна может сокращать выбросы CO2 и при этом не беднеть. Немецкую «энергетическую революцию» можно взять за образец. Многие в мире внимательно следят за тем, как Германия решает проблемы, возникающие в связи с резким повышением доли возобновляемых источников энергии. Если трансформация пройдет успешно, за Германией последуют и другие страны — еще одна причина пройти этот путь до конца.

Против экологического пессимизма



Экологический дискурс по традиции определяют два громких слова — «опасность» и «границы». Для этого есть немало оснований. Если мы хотим покончить с рутинным «продолжать в том же духе» и встряхнуть общественность, без сигналов тревоги не обойтись. Но от безальтернативного алармизма опускаются руки. Если мы хотим привлечь на свою сторону граждан и предпринимателей, парламенты и правительства, нужно говорить о шансах и потенциале. Разногласия в атомной энергетике — поучительный в этом плане пример. Уже в 1970-е гг. в ФРГ активизировалось антиатомное движение, а чернобыльская авария в апреле 1986  г. наглядно продемонстрировала грозный потенциал атомной энергии. Однако потребовалось еще более 20 лет, чтобы политика распростилась со странной идеей производить водяной пар, используя цепную ядерную реакцию. Едва правительство ФРГ продлило срок эксплуатации атомных электростанций, как грянула Фукусима. Обладая быстрой реакцией, госпожа канцлер развернула ход событий на 180 градусов и одним махом заморозила почти половину немецких АЭС. Протестов со стороны экономики практически не последовало. Никто не кричал, что завтра не будет света. Это стало возможным только потому, что по сравнению с 1986  г. значительно окрепла альтернатива ядерной энергии — энергия из возобновляемых источников. Ветровая и солнечная энергия получила аттестат зрелости. После того как 1 апреля 2000  г. усилиями красно-зеленой коалиции вступил в силу Закон о возобновляемых источниках энергии, возникла целая отрасль, где заняты сотни тысяч людей. Широкие слои приобрели (и сохраняют) убеждение в том, что будущее энергоснабжения за возобновляемыми видами энергии.

Поэтому отказ от ядерной энергии стал не просто оборонительным маневром, а отправной точкой перехода к новой, восхитительной эпохе возобновляемых видов энергии, началом зеленой революции. Четкого ее сценария не существует. Но когда маховик запущен, экологическая революция начинает генерировать собственную динамику. Растет количество изобретений, появляются новые технологии, венчурный капитал вкладывается в новые предприятия, возникают новые рынки. То, что еще вчера было научной фантастикой, сегодня стало реальностью. Кто 30 лет назад мог представить себе мир, в котором мы живем сегодня? После развала Советского Союза и сноса Берлинской стены раскол Европы ушел в историю. Китай стал мировой державой. Немецкая марка перекочевала в музей. Немецкий лес не погиб. В Рейне снова плавает лосось. Дигитальная революция кардинально изменила экономику, политику и повседневность. Германия лидирует в борьбе за энергию ветра и солнца. Арабский мир, долго служивший олицетворением застоя, стал эпицентром бурной политической жизни. Иными словами, будущее нельзя предсказать, базируясь только на событиях настоящего. Мы не можем быть до конца уверены, что «все будет хорошо», но и не должны отказываться от идеи прогресса. Просто необходимо его переосмыслить. Если экологи с присущей им страстностью будут рисовать будущее в черных красках, они ничего не добьются. Публика поохает, покивает и продолжит жить по-старому. Перемены происходят лишь тогда, когда опасности не затмевают надежды на лучшее будущее.

Тот, кто призывает к зеленой промышленной революции, навлекает на себя упрек в обожествлении технологий. Правда, и непримиримые критики цивилизации признают, что совсем без инноваций не обойтись. Но это, по их мнению, сродни ремонтным работам на «Титанике». Менять, дескать, нужно не способ производства, а человека, его привычки, желания, поведение. Из неумеренного Савла должен выйти умеренный Павел. Как ни относиться к подобным проповедям, по трезвом размышлении нельзя не признать, что отказ от потребления не спасет планету. Для этого нас слишком много, и каждый день приходят новые миллионы, алчущие завоеваний Модерна. Уровень индивидуализма, мобильности, комфорта, коммуникаций и плюрализма в современных обществах уже не понизить. Минимизация производства и потребления как политическая программа приведет лишь к авторитарному господству добродетели во имя экологии. Лучше держаться от этого подальше. Предмет экологической политики — перестройка не человека, а индустриального общества.

Так что же, образ жизни не имеет значения и уповать нам следует только на технические инновации? Ни в коем случае. Изменение наших повседневных привычек неразрывно связано с индустриально-технической революцией. Времена безоглядного потребления позади. Нам не уйти от ответственности за последствия наших поступков. Значение имеет не только заявленная цена товара, но и социальные и экологические затраты на его производство. Нагляднее всего это демонстрирует продовольственная сфера. То, что мы едим, влияет не только на наше физическое самочувствие, но сказывается и на общемировом землепользовании, методах земледелия, животноводстве, потреблении воды, расширении транспортных сетей и уровне выбросов CO2. Мощнейшим стимулом индустриализации сельского хозяйства является не «жажда наживы международного аграрного капитала», а наша неумеренность в потреблении мясо-молочных продуктов. Покупая в супермаркетах все больше птицы, говядины, салями, йогуртов и молочных коктейлей, мы даем толчок массовому животноводству. Соответственно, все больше зерновых культур идет на корма. Растут цены на основные продукты питания. Под подобным нажимом происходит все большая интенсификация сельского хозяйства. Тому, кто приходит в негодование от жутких коровников, рассчитанных на десятки тысяч животных, кто горько сожалеет, что коровы, свиньи, куры превратились в биомашины, придется пересмотреть свой рацион и есть поменьше мяса, побольше злаков, орехов, свежих овощей, фруктов. Опыт показывает, что это не так уж и страшно. Сокращение потребления мяса вовсе не означает отказ от гастрономических изысков, особенно если прибавить сюда преимущества вегетарианства. Речь в данном случае идет не о запрете, а скорее о другом способе получать удовольствие от еды.

Правда, даже наши изменившиеся представления о качественном питании не превратят сельское хозяйство в идиллию à la Бюллербю1. Глобальный спрос на продукты питания будет расти, роль аграрного сырья в промышленности и энергетике будет становиться все важнее, требования к сельскому хозяйству, нагрузки на почвы, потребление воды будут повышаться. Поэтому наше индивидуальное поведение лишь часть решения проблемы. Без политических реформ и научных инноваций мы с ней не справимся. Но вне зависимости от того, насколько наши привычки влияют на общую картину, всегда желательно поступать так, чтобы не причинять вред живому существу. Справедливая торговля и «био», этичное потребление и устойчивые вложения средств не просто мода. Это предвестники новой экономики. Чем больше людей будут задумываться о последствиях своих поступков, тем больше будет желаемый эффект.

Лишь сочетание технических инноваций, политического контроля и поведения каждого позволит достигнуть глубины, масштабов и скорости экологической трансформации, необходимых для предотвращения турбулентных кризисов. Однако нет никаких гарантий, что нам это удастся. Вполне возможно, что через пару десятков лет Земля, как пророчествует Zeit, превратится в очень неуютное, «жаркое, засушливое и непригодное для жизни» место2. Это вопрос открытый. Но даже если уже поздно устанавливать предельную планку повышения температуры на 2  °C вследствие парникового эффекта, мы обязаны сделать все, чтобы максимально сократить выбросы углекислого газа. Чем лучше нам удастся это сделать, тем выигрышнее будет исходная позиция будущих поколений, которым придется приспосабливаться к изменению климата и снова охлаждать Землю3. Мы достигли точки, когда нам необходима тройная стратегия: максимальное сокращение выбросов парниковых газов, понижение чрезмерной концентрации углерода в атмосфере, аккомодация к неотвратимым изменениям климата. Никакая, самая успешная инновационная стратегия, никакая культурная и политическая реформация не принесут гармоничного, бескризисного будущего. 9  млрд человек не могут жить в состоянии идиллии. И тем не менее мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы развернуть прогресс в новом направлении, избежав социал-дарвинистского «спасайся кто может».


1.  Мир в эпоху перемен



Проблема экономического роста разделяет людей на два лагеря. Одни мечтают о том, чтобы сбросить с государственного корабля долговой балласт, в глазах других это тупиковый путь, с которого нужно поскорее свернуть. Первые критические голоса прозвучали еще 40 лет назад, когда был опубликован доклад Римского клуба «Пределы роста», ставший манифестом экологического движения. Превышение допустимых нагрузок на экологические системы, неутолимый энергетический голод современной цивилизации, растущая пропасть между потребностью в ресурсах и ограниченными запасами сырья придают призывам к созданию общества за пределами роста новую остроту. Сюда нужно прибавить и цивилизационные аспекты: набившее оскомину потребление как цель жизни, протест против неослабевающего императива успеха, всестороннее ускорение жизни, ощущение беспомощности перед обезумевшими финансовыми рынками, возрастающая растерянность средних слоев в новых условиях жесткой экономики, требующих большого напряжения и лишающих уверенности. Опросы последнего времени показывают, что большинство немцев с понятием «благосостояние» связывает вовсе не повышение жизненного уровня, а социальные гарантии на случай безработицы, болезней и старости. Чем ненадежнее будущее, тем важнее такие ценности, как уверенность и защищенность. Все меньше людей верит, что будущие поколения будут жить лучше. Когда бледнеет идея прогресса, возможного благодаря росту, на передний план выходят вопросы распределения.

Разве кризисные бури на финансовых рынках не подкрепляют пророчества о скором конце роста? И в самом деле, росту, финансируемому за счет заимствований, непременно придет конец. Это касается как непрерывного расширения спектра государственных услуг за счет выпуска долга, так и финансируемого за счет кредитования бума в сфере недвижимости, который подстегнул конъюнктуру в США и Испании. Идея о том, что, наращивая долги, можно сконструировать перпетуум-мобиле растущих доходов и занятости, провалилась с треском. Во многих регионах Европы вследствие ослабления экономической динамики и сокращения объема государственных услуг понижается жизненный уровень широких слоев населения. Демографические проблемы обостряют ситуацию, поскольку рост расходов на здравоохранение и уход за престарелыми ложится на плечи экономически активного населения, численность которого уменьшается. Значит, вопрос роста решен? Из-за нехватки ресурсов белка перестанет крутить свое колесо в клетке под названием «все больше»? Из-за перенасыщения рынков будет парализована динамика капитализма? А из-за того, что все больше людей не хотят во всем этом участвовать, придет конец глобальной «Монополии»?

Пожалуй, все-таки нет. Конец роста не просматривается. Наоборот, финансовые кризисы последних лет не должны помешать пониманию того, что мы переживаем период стремительного роста. Его стимулируют четыре основных фактора.

Во-первых, к середине этого столетия население Земли предположительно вырастет с неполных 7 до 9  млрд человек. Даже если растущее благосостояние, повышение уровня образования и самостоятельности женщин сглаживают демографическую кривую, этот рост запрограммирован минувшими периодами высокой рождаемости. Сегодня мировое население ежегодно увеличивается в размере народонаселения ФРГ, т.  е. более чем на 80  млн человек. Самый высокий демографический рост наблюдается в Африке: по прогнозам, к 2050  г. население континента вырастет вдвое. Одно это повысит спрос на услуги и продовольственные и промышленные товары.

Во-вторых, к середине века экономически активное население Земли увеличится с 3  млрд до примерно 6  млрд, так как каждый год на рынок труда приходят десятки миллионов энергичных молодых людей. Таким образом, растущему спросу на товары отвечает растущий потенциал рабочей силы. Только в Китае экономически активное население в ближайшие 20 лет вырастет на 250  млн человек. Это больше, чем весь нынешний потенциал рабочей силы в Европе.

В-третьих, сегодня мы являемся свидетелями того, что миллиарды людей изо всех сил стремятся к завоеваниям современной цивилизации: квартиры с водопроводом, канализацией и электричеством, хорошее питание, бытовая техника, медицинское обслуживание, образование, компьютер, сотовые телефоны, мобильность. Они не мучаются вопросом «Сколько мне нужно?», а трудятся не покладая рук и инвестируют в образование детей, чтобы уйти от нищеты и пользоваться всем, что для нас стало естественным. Постоянно возрастающие потребности миллиардов — огромный стимул роста, наперекор всем экономическим кризисам. Безудержное стремление наверх приведет к быстрому росту глобального среднего класса. Число людей с покупательной способностью от 10 до 100 долларов в день к 2050  г. предположительно увеличится с 1  млрд до 4  млрд, спрос на высококачественные товары потребления и услуги по сравнению с сегодняшним возрастет в несколько раз.

Невероятную скорость наберут и инновации. Последняя из базисных инноваций — дигитальная революция — развивается вовсю, а уже накатывают новые инновационные волны: возобновляемые виды энергии, электромобили, биотехнология, технологии материалов, робототехника, нанотехнологии, искусственный фотосинтез — палитра новых технологий и продуктов становится все шире. Стремительно совершенствуются компьютеры, что предоставляет новые возможности ученым. Мощные поисковые системы и сетевые базы данных открывают доступ к любой информации в любой точке земного шара. Размываются границы между научными дисциплинами. В междисциплинарном пространстве добываются новые знания. Одновременно глобализируется производство знаний. В разных странах над новыми идеями и проектами работает невиданное количество ученых. Особенно высокие темпы инноваций наблюдаются в пороговых странах Азии. За последние 5 лет количество заявок китайских изобретателей в Европейское патентное ведомство увеличилось в 5 раз. Еще несколько лет, и Китай вытеснит Германию с третьего места (возглавляют список Соединенные Штаты, следом с большим отрывом идут Япония и Германия). Как заметил президент Ведомства Бенуа Баттистелли, «Китай уже нельзя называть только мировой фабрикой. Скоро он станет еще и мировой научно-исследовательской лабораторией»1.

Лидерство Китая



Новое экономическое чудо наблюдается чаще всего в пороговых странах, которые стремительно индустриализируются. Вследствие этого активно перемещаются центры тяжести мировой экономики. В результате динамики роста примерно к 2030  г. около двух третей глобального ВВП сконцентрируется в новых индустриальных странах, а доля Европы резко понизится. Американский историк экономической мысли Роберт У.  Фогел предпринял попытку просчитать наметившиеся сегодня экономические и демографические тенденции до 2040  г. Согласно его расчетам, к означенному сроку на 15 западноевропейских стран Евросоюза придется лишь 4  % мирового населения и 5  % мирового ВВП, на США — 5  % населения и 14  % ВВП, а на Китай — 17  % населения и 40  % ВВП2. Не стоит слишком легко принимать на веру подобные линеарные подсчеты. Однако они как нельзя ярче иллюстрируют тектонические сдвиги в экономике, радикально меняющие политическую архитектуру мира. Во всяком случае прогноз, что Китай, перегнав США, еще в этом десятилетии станет крупнейшей экономической державой мира, не кажется слишком смелым. Берлинский социолог Хельмут Визенталь отмечает, что «в общеисторической перспективе» эта тенденция «не поражает воображение»: и Китай, и Индия лишь возвращаются на место ведущих экономических держав, которое они занимали до начала XIX  в. В допромышленную эру это были две крупнейшие экономики мира, которые сегодня лишь возрождают свою славную историю, не стершуюся из коллективной памяти3. В некоторой степени сказанное относится и к Турции, наследнице Османской империи. Это единственное из окраинных европейских государств, которое может идти вровень с другими пороговыми странами. Даже в кризисном 2011  г. турецкая экономика выросла на внушительные 8,5  %.

Мы находимся лишь в начале пути, на котором нас догоняют общества Азии, Латинской Америки и Африки, долго остававшиеся на периферии мирового рынка. Для большинства людей это было не счастьем, а бедой — они были отрезаны от образования, медицинского обслуживания, возможностей карьерного роста. Азиатские «тигры» первыми разорвали порочный круг нищеты: впереди оказались Южная Корея, Тайвань, Сингапур, за ними последовали Малайзия, Таиланд, Филиппины, Индонезия, Вьетнам. С 1980-х гг. роль мирового локомотива роста взял на себя Китай. Темпы роста китайской экономики в последние 30 лет составляли 8–10  % в год. Даже глобальные финансовые кризисы последних лет не смогли затормозить эту самовоспроизводящуюся динамику. Стремительный рост стимулируют неслыханно высокие инвестиционные квоты: примерно с 30  % в начале 1970-х гг. они доросли более чем до 40  % сегодня, что приблизительно в два раза выше, чем в Германии и США1. Высокие инвестиционные квоты означают не только развитие производственных мощностей, модернизацию инфраструктуры, но еще и увеличение числа образовательных учреждений и квалифицированных работников, а тем самым повышение инновационного потенциала общества. Китай быстрыми темпами движется от имитации к инновации. К 2012  г. в Поднебесной научными исследованиями и опытно-конструкторскими разработками занималось втрое больше людей, чем в Германии, и этот разрыв будет увеличиваться. Китайская экономика растет не только количественно, но и качественно, сообразно своему технологическому уровню, диверсификации и инновационному потенциалу. Этому сопутствует рост национального дохода. За последние 30 лет ежегодный рост доходов на душу населения составлял в среднем 8  %. Несмотря на сильное неравенство в распределении, это означало невиданное улучшение положения сотен миллионов людей, выбившихся из жестокой бедности к скромному достатку.

По экологическим и демографическим причинам Китаю в короткие сроки придется перейти от экстенсивного роста экономики к интенсивному. Это произойдет довольно скоро, как следствие политики «одна семья — один ребенок». Уровень рождаемости в Китае примерно на 30  % ниже показателя, необходимого для стабильной динамики населения, это около 2,2 ребенка на женщину. Предполагается, что поворотный пункт будет пройден к 2030  г., после чего численность экономически активного населения начнет резко сокращаться, а число пожилых людей стремительно расти. Бюро переписи населения США прогнозирует, что в ближайшие 20 лет число граждан Китая старше 65 лет вырастет со 115 до 240  млн2. Демографическая структура Китая приближается к европейской, по крайней мере к европейским странам с более низким уровнем благосостояния. Европа, прежде чем постареть, разбогатела. Есть опасность, что Китай постареет, прежде чем разбогатеет. Поэтому политическое руководство прилагает все усилия, чтобы подвести под рост экономики новый фундамент, повышая производительность и инновационный потенциал страны. С экологической точки зрения это хорошая новость, поскольку в среднесрочной перспективе ресурсоемкость китайской экономики понизится.

До сих пор выбросы CO2 в Китае увеличивались параллельно росту ВВП. За последние 10 лет они удвоились. При этом Китай обогнал США, выступая сегодня в качестве крупнейшей в мире катапульты углекислого газа, хотя доля CO2 на душу населения в Китае еще значительно ниже, чем в старых индустриальных странах. Но и здесь Поднебесная нагоняет. По данным Международного энергетического агентства, в 2011  г. выбросы углекислого газа в стране возросли на 9,3  %, или на 720  млн т. Для справки: этот китайский прирост 2011  г. был чуть меньше всех выбросов CO2 в Германии в том же году. Китайское экономическое чудо питается преимущественно ископаемыми источниками энергии. В стране сжигается примерно половина потребляемого в мире угля. В 2011  г. доля угля в энергоснабжении составила 72  %; каждую неделю в эксплуатацию вводятся новые угольные ТЭС мощностью до 900 МВт. Хотя новые электростанции, как правило, имеют значительно более высокий КПД, выбросов CO2 все-таки не избежать. Правда, Китай активно инвестирует в энергоэффективность и возобновляемые источники энергии. В 2011  г. в стране было произведено уже 58 ГВт ветровой энергии, что составляет 25  % от общемирового показателя. По плану, в 2015  г. ветряные электростанции должны дать более 100 ГВт энергии. Расширяется электросеть, что позволит перенаправить ветроэнергетические потоки из малонаселенных западных регионов на густонаселенный восток1. Китай стал также крупнейшим в мире производителем солнечных батарей. До сих пор львиная их доля шла на экспорт, прежде всего в Германию, которая благодаря фиксированному зеленому тарифу2  стала передовым рынком солнечного электричества. Так что косвенно немецкие потребители электроэнергии финансировали развитие солнечной энергетики Китая. С тех пор как цены на солнечные батареи резко понизились, Китай расширяет собственное производство солнечной энергии: правительство поставило амбициозную цель повышения энергоэффективности. Устойчивый рост стал официальным лозунгом. На то имеются серьезные экономические причины. Большая часть номинального роста нивелируется тяжким вредом, который прежняя модель развития наносит природе и здоровью людей. Ванг Юкинг, бывший вице-министр охраны окружающей среды, оценивает ущерб, нанесенный природе в 2011  г., в 6  % ВВП; это более половины роста экономики в том же году3. Загрязнение воздуха, воды, почв ставит под угрозу водоснабжение, подрывает основы сельского хозяйства и наносит вред здоровью людей. 40  % китайских рек считаются опасными для здоровья. В 8–10  % городов превышены и без того высокие нормы загрязнения воздуха. Расширяются засушливые зоны, растет уровень загрязнения почв тяжелыми металлами.

Если Китай хочет предотвратить экологический и экономический коллапс, ему придется изменить модель роста и перейти от экстенсивного использования природных ресурсов к интенсивному, от безответственной эксплуатации человека и природы к бережному хозяйствованию, от доминирования энергоемких отраслей промышленности к усиленному росту сферы услуг и высоких технологий. Тогда стране всего за несколько десятилетий удастся пройти путь, на который Европе потребовалось 150 лет. На XVIII партийном съезде в ноябре 2012  г. китайское руководство провозгласило сохранение экологического равновесия первоочередной партийной задачей. Депутаты единогласно проголосовали за включение этого положения в Устав Коммунистической партии. Строительство «экологической цивилизации» стало «долгосрочным планом, имеющим жизненно важное значение для процветания народа и будущего нации», которое послужит также «украшению Китая»4. Одновременно требования понизить масштабы загрязнения окружающей среды все громче раздаются снизу. Поднимается волна протестов против экологического варварства. Так, в июле 2012  г. жители портового города Квидонг на востоке Китая организовали протест против строительства трубопровода, через который в море должны были выбрасываться отходы бумажной фабрики японской фирмы Oji Paper, расположенной в 100  км от города. Люди опасались, что сточные воды погубят рыбопромысловый район, который дает им средства к существованию. В акции протеста приняло участие несколько тысяч человек; было атаковано здание городской администрации, перебиты компьютеры, опрокинуты столы. В конечном счете мэр города на камеру объявил о закрытии проекта.

Прежняя китайская модель роста, для которой было характерно хищническое отношение к природе, сегодня зашла в экологический и политический тупик. Современные кризисные события являются симптомом перехода к новой модели, основанной на инновациях и качестве. Если до сих пор экономический подъем в Китае почти целиком объяснялся высокой долей экспортной продукции, то в будущем ведущую роль для экономики страны будет играть внутренний спрос. В любом случае приказам извне Китай подчиняться уже не желает. Но при этом он готов учиться, и у него немалые амбиции. И Запад должен сделать все, чтобы поддержать Поднебесную на этом сложном пути перехода от «черной» супердержавы к «зеленой». Ибо огромный экологический след, оставляемый этим геополитическим гигантом, повышает заинтересованность мира в том, чтобы Китай не повторял ошибки старых индустриальных стран, а как можно скорее перескочил в постископаемое будущее.

Глобализация



При этом Китай лишь лидер экономического развития южных континентов. Под воздействием глобализации, получившей новый толчок после краха «мировой социалистической системы» в начале 1990-х гг., страны бывшего третьего мира быстро догоняют старые промышленные державы. Глобализация дает возможность быстро перенять современные передовые технологии и управленческие методы, минуя окольные пути. Мультинациональные концерны не просто размещают филиалы на всех широтах, они интернационализируют и собственные конструкторские бюро. Открытые рынки капитала способствуют тесному взаимодействию старых и новых экономик. Нерв глобального разделения труда проходит через интернет-коммуникации и всемирные логистические системы. Китай превращается из мировой рабочей артели в страну хай-тека. Сегодня в стране больше дипломированных инженеров, чем в США. На Ганноверской ярмарке 2012  г. Китай развернул 500 из 5000 представленных стендов. А к 2020  г. страна намерена стать самым развитым инновационным центром планеты. Цель амбициозная и вполне достижимая. Яркий пример тому — Южная Корея, которая за 40 лет из аграрной страны превратилась в центр высоких технологий. Индия возглавила индустрию программного обеспечения и интернет-услуг. Бразилия потихоньку вливается в ряды энергетических супердержав, планируя к тому же самостоятельно перерабатывать свои богатые сырьевые ресурсы. В 2010  г. по доходу на душу населения Бразилия уже опередила Россию; половину населения можно причислить к среднему классу с годовым доходом более 5000 долларов.

Оборотная сторона этой тенденции — утрата технологической монополии старыми промышленными странами. Американский гуру менеджмента Виджей Говиндараджан называет это «перевернутыми инновациями»: все больше новых товаров и видов услуг появляется в поднимающихся странах Юга и оттуда распространяется по земному шару. Высококачественные товары тоже перестали быть прерогативой Севера. Автомобили, станки, химикаты, компьютеры, мобильные телефоны, бытовая техника, программное обеспечение, солнечные батареи, ветротурбины производят сегодня практически во всем мире. При этом пороговые страны все активнее конкурируют на экспортных рынках с Западом. В 2011  г. Китай экспортировал уже 850  000 автомобилей (это вдвое больше, чем в 2010  г.), прежде всего в другие пороговые страны. Многие ли из нас знают о том, что и производство активных фармацевтических веществ тоже перекочевало в Азию? «Мировая аптека» сегодня уже не Германия, а Китай и Индия1. США покупают в этих странах почти 80  % активных веществ, Европа — 45–70  %. Пока главным преимуществом китайских товаров остается низкая цена, но производители упорно работают над улучшением качества и дизайна.

Пожалуй, нагляднее всего изменения в системе международного распределения труда в Великобритании, на родине индустриализации. От некогда процветающего производства текстиля и стали, поездов, судов и автомобилей остались одни крохи. Еще в 1950-е гг. на Англию приходилась четверть всего промышленного экспорта. Сегодня этот показатель опустился ниже планки 3  %. На перерабатывающие отрасли в Великобритании приходится всего 10  % (в Германии это 23  % — немецкая промышленность сумела закрепиться на мировом рынке как поставщик высококачественных товаров). Вместе с промышленностью пострадал и британский рабочий класс, имеющий богатую историю, утратили былую силу профсоюзы. Если в 1952  г. в промышленности было занято 8,7  млн человек, то спустя 60 лет их число снизилось до 2,5  млн. Параллельно увеличилась и дифференциация доходов. До того как в Лондонском Сити, крупнейшем финансовом центре мира, лопнул большой финансовый пузырь, непрерывно росли бонусные выплаты топ-менеджерам, а вместе с этим увеличивалась и численность работающих бедных. В Европе росла пропасть между глобализированной элитой и проигравшими в мировой конкуренции регионами. В новом космополитическом мире экономики в выигрыше остается мобильный профессионал, владеющий несколькими языками. Одной физической силы для новой реальности становится недостаточно. Непостоянные заработки, позволяющие лишь удержаться на плаву, безработица, необеспеченная старость — вот оборотная сторона глобализированной экономики, где требуются прежде всего знания и существует переизбыток рабочих рук.

Неудивительно, что широкие массы населения либо опасаются глобализации, либо отвергают ее. В первом туре президентских выборов во Франции весной 2012  г. блок крайне правых и левых антиглобалистских партий получил 30  % голосов. Да и главные конкуренты, Франсуа Олланд и Николя Саркози, наперегонки выдвигали протекционистские лозунги и раздавали обещания оградить Францию от холодных ветров глобальной конкуренции. При этом именно Франция сегодня наглядно демонстрирует пагубность политики экономического этатизма. Государственное участие в ключевых отраслях промышленности и канитель с договорами и дотациями скорее подвели французскую индустрию к проигрышу в глобальном соревновании, нежели предотвратили его. Доля французского государства в экономике достигла британского уровня. Это должно заставить задуматься тех, кто хочет обнести Европу забором в стремлении оградить нашу промышленность от международной конкуренции. Возврат к протекционистской политике нежелателен и с политической точки зрения. Глобальные производственные и товарообменные сети не просто устанавливают экономические связи, они непрерывно расширяют обмен между государствами и народами мира; это фундамент, на котором действительно может быть создано мировое сообщество. Впервые в истории на международном уровне взаимодействуют не только дипломаты и малочисленная элита. Космополитизм стал не просто красивой идеей, а живой реальностью для учащихся и ученых, предпринимателей и инженеров, управленцев и представителей творческих профессий. Политическая и культурная глобализация неотделима от экономической, без которой не создать реальные «объединенные нации».

Еще одним позитивным следствием всемирной экономической интеграции стала глобализация норм и стандартов. Этот касается как норм трудового законодательства, таких как запрет на детский труд, право на создание профсоюзов, норм охраны труда и здоровья граждан, так и повышения экологических стандартов. Зачастую они просто игнорируется, но, какими бы тяжелыми ни были условия труда во многих азиатских странах, так называемых «парилках» (sweatshops), где производится огромная часть товаров народного потребления для мирового рынка, существуют не только среднестатистические мировые стандарты охраны труда и окружающей среды, но и мировая общественность, которая бьет тревогу, как только нарушения становятся достоянием гласности. Европейским и американским концернам приходится соблюдать осторожность, чтобы из-за возмутительных условий труда у поставщиков не покрыть себя позором. Репутационные потери тут же сказываются на обороте и прибыли. Кроме того, чувствительно бьет по карману и каждый сбой в общемировой цепи поставок и производства. Поэтому во всех филиалах таких компаний, как Bayer или BASF, приняты одинаковые нормы охраны окружающей среды и труда. Открывая фабрики в развивающихся странах, производители отказываются от экодемпинга. Интернационализация ведет к постепенному «апгрейду» условий труда и охраны окружающей среды.

Новое экономическое чудо и его цена



В последние 20 лет интеграции мировой экономики уровень жизни сотен миллионов людей значительно повысился. В 1960–2000  гг. ежегодный рост с небольшой тенденцией к повышению доходов на душу населения в мировом масштабе составлял 2,5  %. Его динамика постоянно увеличивалась, превысив в 2000-е гг. 3  %. Темпы роста мирового ВВП за последние 10 лет составляли ровно 4  % в год1. При этом на южных континентах (за исключением Африки) экономика растет в три раза быстрее, чем в Европе и США. В то время как вследствие глобализации социальное неравенство внутри государств увеличивается, дистанция между старыми и новыми промышленными странами сокращается. Сегодня доля бедного населения в мире уменьшается, средний слой, наоборот, растет быстрыми темпами2. Явным признаком этого процесса служит резкое увеличение количества новых автомобилей в странах бывшего третьего мира. Автопром Китая скоро обгонит европейский. В Индии в первом квартале 2012  г. с конвейера сошло больше автомобилей, чем в Германии. В затылок дышит Бразилия.

Несмотря на крайне несправедливое распределение материальных благ в пороговых странах, благосостояние растет не только в привилегированных слоях. По данным Всемирного банка, с 1992 по 2008  г. количество людей на Земле с доходом 1,25 доллара в день понизилось с 41 до 22  % (с 1,9 до 1,3  млрд человек). Число людей, живущих в условиях дефицита чистой питьевой воды, сократилось вдвое. Тем самым две цели программы «Миллениум» были достигнуты даже на 5 лет раньше намеченной даты. За последние 40 лет население Земли стало значительно качественнее питаться. В Африке сегодня производится примерно на четверть больше продуктов питания на душу населения, чем в 1992  г., в Латинской Америке ситуация даже чуть лучше. Однако борьба с голодом (виновником которого не в последнюю очередь является растущий спрос, в частности, на энергетические культуры и биобензин) посредством повышения цен на продовольственные товары грозит завести нас всех в тупик. К 1997  г. число голодающих на Земле понизилось до 820  млн, а из-за финансового кризиса в 2008–2009  гг. их количество опять выросло до 1  млрд. Позорный голод — следствие позорной нищеты: в мире достаточно продуктов питания, но у бедных нет денег, чтобы их купить. Изменение климата также затрудняет решение проблемы голода, так как приводит то к засухам, то к наводнениям. Эти природные катаклизмы сильно бьют именно по бедным, поскольку, несмотря на сотни миллиардов помощи развивающимся странам, во многих государствах третьего мира сельскому хозяйству не уделяется должного внимания, не хватает складских помещений, рефрижераторов, транспорта.

И все-таки для миллиардов экономическая и социальная тенденция складывается сегодня благополучно. Все больше людей получают доступ к завоеваниям современной жизни — электричество, отапливаемые квартиры, качественное питание, растущий уровень образования, мобильность, профессиональное медицинское обслуживание, свободный выбор товаров повседневного потребления. С 1992  г. потребление электричества на душу населения растет в среднем на 5  % в год. Уровень образования повышается как в средних, так и в богатых слоях населения, понижается уровень детской смертности. Оборотная сторона этих завоеваний — растущие экологические нагрузки. Согласно данным Программы ООН по окружающей среде (ЮНЕП), с 1992  г. мы безвозвратно потеряли 3  млрд км2 леса. Это в 8 раз превышает территорию Германии. От лесоповала и подсечно-огневого земледелия страдают прежде всего влажные тропические леса Южной Америки и Африки. Из-за растущих запросов большей части людей в последние 20 лет исчез каждый восьмой вид животных. Расширение заселенных и промышленных территорий сужает ареал обитания представителей флоры и фауны. Индустриализация пороговых стран повысила и уровень выбросов CO2. По данным Международного энергетического агентства, в 1992–2011  гг. они выросли с 22 до 31,6  млрд т. Особенно стремительно объем выбросов вырос в Китае, где основу экономического роста составляют угольные электростанции. Здесь сжигают примерно половину добываемого в мире угля.

Благословение и проклятие, социальный прогресс и угрозы его прочности нерасторжимы. Попытки лишить множество людей желания повысить свой социальный статус не решит проблемы. Нужно обеспечить, по словам Людвига Эрхарда, устойчивое «благосостояние всех».

Задача, собственно, в том и состоит: как направить в устойчивое русло стремительно увеличивающийся объем товаров и услуг, ожидающий нас в ближайшие десятилетия? Очевидно, что за ростом потребления угля, нефти, более интенсивной эксплуатацией земель последует повышение количества отходов и выбросов углекислого газа, что, конечно же, ведет в тупик. Если «продолжать в том же духе», наша планета в самом деле не выдержит. В рамках теории экологического следа было подсчитано, как нынешний уровень ресурсопотребления соотносится со способностью Земли к регенерации1. Главный параметр — площадь, необходимая для компенсации природопользования. Цифры показывают, что человечество превысило допустимые экологические нагрузки уже в 1,5 раза. Это значит, что сегодня мы просто проедаем наше добро. Данные цифры, однако, ничего не говорят о резких различиях между регионами. Если спроецировать ресурсо- и энергопотребление США на весь мир, нам понадобится еще 7 «запасных планет», если иметь в виду Европу — то еще 4. Однако голые цифры не отражают полную картину происходящего: экологический след зависит не столько от мировых объемов производства, сколько от способов производства и потребления. Сегодня львиная доля потребления природных ресурсов и выбросов парниковых газов приходится на высокоразвитые в промышленном отношении, относительно зажиточные страны, и именно они должны проложить путь к углеродно нейтральному и менее ресурсоемкому способу хозяйствования. Однако пороговые страны, прежде всего Китай, быстро наращивают экологический след. Пойдя по тому же пути, который привел старые промышленные страны к благосостоянию, они заметно подтолкнут нашу планету к краю гибели. Поэтому перед всеми нами стоит задача подвести под экономику новый, долговечный, прочный фундамент.

Средний рост на 3–4  % означает удвоение мирового ВВП менее чем за 20 лет. Такой прогноз вполне реалистичен. Доход на душу населения в США вот уже 200 лет (!) растет чуть меньше чем на 2  % в год. В новых промышленных странах этот показатель существенно выше (в Китае — 8  %). Одновременно к 2050  г. население Земли увеличится на 2  млрд человек. Даже если стремительный рост развивающихся стран замедлится, а кризисов избежать не удастся, в ближайшие десятилетия мы, вероятно, станем свидетелями очень активной динамики роста2. И скептический, предрекающий масштабные кризисы новый доклад Римского клуба о перспективах на 2052  г. полагает, что: мировой ВВП (в реальных величинах) более чем удвоится; потребительские расходы на душу населения достигнут 12  000 долларов в год, вместо нынешних 7500; ежегодные инвестиции возрастут более чем в три раза; мировое энергопотребление возрастет более чем на 50  %.

Эти прогнозы смыкаются с нижним сегментом сходных подсчетов Всемирного банка и Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). По-видимому, в реальности показатели роста будут значительно выше. В основном экономика будет расти в Южном полушарии. Но продолжится рост и в Соединенных Штатах. К 2050  г. население США предположительно достигнет 400  млн человек. В ориентированных на предпринимательство рыночных экономиках растущее предложение рабочей силы приведет и к повышению потенциала роста. Поэтому с экономической точки зрения в среднесрочной перспективе США и Европа, вероятно, будут развиваться по-разному. Старая Европа в обозримом будущем не будет служить образцом развития для остального мира, скорее она пойдет по особому пути, даже если сравнить ее со странами, где рост населения скоро достигнет своего пика. Но если демографическая кривая в этих странах и не пойдет так резко вверх, они тем не менее сделают все для сохранения максимальных темпов экономического роста, чтобы повысить жизненный уровень и покрыть растущие затраты, связанные со старением общества.

Какие бы кризисы ни терзали мировую экономику в ближайшие десятилетия, динамика роста товаров и услуг в любом случае будет снижаться. Лишь количество зданий к середине века предположительно удвоится, не забудем про стремительный рост городов. Резко возрастет объем транспортных перевозок по воде, суше и воздуху, равно как и спрос на продовольственные товары. С учетом нынешнего состояния нашей энергетической системы и ресурсопотребления мы не выдержим подобной нагрузки. При условии сохранения нынешней модели роста допустимые экологические нагрузки будут многократно превышены. Остановка роста не решит проблем. Если мы не считаем себя циничными фаталистами и не хотим ждать, пока тяжелые кризисы поставят человечество в экологически приемлемые рамки потребления, нам, чтобы двигаться вперед, остается один выход: разорвать взаимосвязь между экономическим ростом и природопользованием. Это ядро зеленой промышленной революции, о которой идет речь в книге.

Нужно ли сокращаться Северу, чтобы рос Юг?



Большинство сторонников концепции «благосостояния без роста» допускают, что развивающимся странам нужно дать определенное время на экономический рост. Это не касается, однако, высокоразвитых промышленных обществ. Наоборот, скорее богатые страны должны ограничить потребление, чтобы предоставить возможность остальным победить бедность. Рудольф Баро, глашатай радикальных цивилизационных перемен, приводит следующий аргумент: «Солидарное решение конфликта между Севером и Югом неотвратимо требует не расширения, а, напротив, сокращения наших производственных мощностей, чтобы количество необходимого всем, не переросло границы возможностей Земли»1. С такой точки зрения сумма материальных возможностей — фиксированная величина, определяемая продуктивностью или, точнее, выносливостью Земли как системы. Этот предел уже позади. Поэтому достижение глобальной справедливости возможно лишь путем перераспределения наличного богатства: экономический прогресс Юга требует регресса на Севере.

Такая позиция обладает обаянием морального ригоризма и политического радикализма. Однако предпосылка неверна, да и вывод нелогичен. Земля конечна только в пространственном отношении, но не ее производительный потенциал, слагающийся из взаимодействия солнечной энергии, фотосинтеза и изобретательского гения человека. Из объема предельно допустимых нагрузок на атмосферу также не выводится абсолютный предел экономического роста. На климат влияет не объем производства, а его перенасыщенность углеродом. И напротив, простая формула «меньше производства, меньше потребления» не предотвратит экологического коллапса. На сколько богатые страны могут сократить ресурсопотребление и выбросы CO2, пойдя по пути самоограничения? На 20  %? Это был бы почти греческий вариант. Даже по самым оптимистическим прогнозам цели климатической политики, которую поставили перед собой страны ОЭСР,  — сокращение выбросов парниковых газов на 90  % — невозможно достичь путем самоограничения. Так что придется увеличивать выпуск инновационной продукции и множить инновационные способы производства.

Призыв «Меньше того же самого» (меньше ездить, меньше потреблять, меньше бытового комфорта) не спасет планету. Важно изменить производственные процессы, энергетическую и транспортную системы, сельское хозяйство, градостроительство, это тем более верно, если учесть перемещение динамики роста в Южное полушарие. На ФРГ сегодня приходится всего 2,5  % общемировых выбросов парниковых газов, и этот показатель имеет тенденцию к снижению. На весь Евросоюз в 2010  г. пришлось 13  %; по прогнозам Международного энергетического агентства, к 2030  г. эта цифра понизится до 9  %. В Китае показатель составил почти 25  % (с 1990  г. он вырос почти на 200  %). Наивно полагать, что европейцы смогут нивелировать увеличение выбросов CO2 в развивающихся странах, сократив потребление. На США в этом вопросе никто всерьез и не рассчитывает. Все зависит от того, удастся ли в ходе революции эффективности существенно сократить ресурсопотребление Севера и одновременно направить рост Юга в устойчивое русло.

Как ни крути, чтобы помочь странам Юга, не имеет никакого смысла делать ставку на понижение жизненного уровня в старых индустриальных странах. Кто заставит 500  млн европейцев настолько понизить свой уровень потребления, чтобы дать миллиардам людей из развивающихся стран возможность повысить уровень жизни? Простое перераспределение благ между богатыми и бедными не поможет. Чтобы удержать под контролем изменение климата, общемировые выбросы парниковых газов нужно сократить почти наполовину. Такой жесткий аскетизм не может вдохновить страны Юга. Скорее наоборот: нам удастся убедить новые индустриальные страны пойти по экологическому пути, если это будет не в ущерб их благосостоянию. Ставя знак равенства между сокращением производства и уже неактуальным понижением уровня ресурсопотребления и выбросов, мы тем самым перекрываем путь, ведущий к созданию глобального климатического альянса.

При этом нельзя сказать, что изменение образа жизни не имеет никакого смысла. При одном взгляде на наши гастрономические пристрастия и транспортные привычки необходимость в решительных действиях становится очевидной: с точки зрения здоровья и экологии было бы весьма полезно есть меньше мяса, в больших городах пересесть с частных легковых автомобилей на общественный транспорт, велосипеды, взятые напрокат автомобили, а иногда куда полезнее пройтись пешком. И речь идет не об этических ограничениях наших желаний и потребностей, а о здоровом и достаточном питании и более цивилизованных способах передвижения. Экология и гедонизм, изменение поведения и технические инновации вовсе не противоречат друг другу. Но не надо обманывать себя и других: львиная доля необходимого понижения экологических нагрузок должна стать следствием перманентного повышения эффективности ресурсопотребления и перехода на возобновляемые источники энергии.

Именно к такому выводу приходят участники международных симпозиумов, посвященных проблемам климата. Столь ожидаемая многими конференция по климату в Копенгагене в 2010  г. не удалась прежде всего потому, что ни пороговые страны, ни США не были готовы согласиться с предложенным лимитом на выбросы CO2, считая, что это ограничит их возможности роста, и не могли расстаться с представлением о том, что рост благосостояния напрямую зависит от повышения количества выбросов CO2. Сохранить климат удастся лишь в том случае, если мы разорвем этот порочный круг. Глобальное соглашение по устойчивому климату можно будет подписать только в случае, когда главные игроки на этом поле убедятся в том, что рост благосостояния возможен и при понижении уровня ресурсопотребления. Оттмар Эденхофер, главный экономист Потсдамского института по исследованию климата и один из ведущих специалистов Межправительственной группы экспертов по изменению климата (Intergovernmental Panel on Climate Change, IPCC), настаивает на том, что концепция зеленого роста не сможет заменить международный договор по климату, который налагал бы ограничения на выбросы парниковых газов. Но справедливо и обратное: не имея убедительных примеров в целесообразности экологически чистого роста, мы никогда не подпишем подобное соглашение. Как в мировой экономике, так и в климатической политике центры тяжести все заметнее перемещаются из старых промышленных стран в новые. В 2008  г. выбросы CO2 в Китае впервые превысили уровень выбросов в США, в 2011  г. соотношение было уже 1,5:1. При этом Китай лишь лидер индустриализации многих стран бывшего третьего мира, фундаментом которой остается ископаемое топливо. С учетом резкого повышения уровня выбросов парниковых газов в новых промышленных странах прежние расчеты о пороговом повышении температуры на 2  °C можно сдавать в макулатуру1. Если мы не хотим безучастно взирать на то, как погружаемся в хаос, нужно стремительно ускорить темпы внедрения экологических инноваций, заменив ископаемые источники энергии возобновляемыми, резко сократив выбросы CO2. Если Старая Европа все еще может служить эталоном (в этом вопросе), нам придется как можно нагляднее это продемонстрировать. Вместо того чтобы отгораживаться от мирового роста, Европе необходимо направить свои амбиции на то, чтобы встать во главе зеленого роста. Для этого у нас имеются все предпосылки: высокая экологическая сознательность, широкий спектр ноу-хау в науке и производстве, квалифицированные работники и обширный инструментарий для разработки экологически чистых технологий и продукции.

Рост и социальный прогресс



По всем традиционным параметрам — продолжительность жизни, детская смертность, образование, здравоохранение, права женщин, демократические свободы — экономический рост последних 200 лет идет рука об руку с прогрессом в социальной сфере. Пожалуй, самый надежный критерий тут средняя продолжительность жизни. Только с середины прошлого века она выросла с 45 до 67 лет для мужчин и с 48 до 72 лет для женщин. В 1950  г. достигнуть 70-летнего рубежа мог надеяться в лучшем случае 1  % населения Земли, сегодня эта цифра составляет 57  %. Хотя общественное богатство распределяется крайне неравномерно, положение рабочего класса значительно улучшилось. С точки зрения наемного рабочего начала индустриальной эпохи, большинство рабочих на Западе сегодня живут как в сказке. Это касается как частной жизни, так и социальных и политических прав: 5-дневная рабочая неделя, гарантированный отпуск, оплата больничных, широкий спектр медицинского обслуживания, школьное образование, возможность карьерного роста, избирательное право и возможность активно отстаивать свои интересы, не опасаясь при этом попасть за решетку. Достаточно заглянуть в любой исторический музей, чтобы удостовериться, какие сказочные перемены произошли в положении рабочего класса за последние 150 лет. Несмотря на всю жесткость, история индустриализации в Европе была историей прогресса цивилизации. И сегодня события повторяются в других частях света. Все это было бы немыслимо без роста производительности труда и постоянного внедрения технических новшеств, невероятно увеличивших объем общественного богатства. На этом фундаменте возникло социальное государство, институционализированный компромисс между классами. Содействовав повышению заработной платы, длительный экономический рост дал возможность отладить государственную политику перераспределения, установив тем самым относительное социальное равновесие. Это заложило прочную основу для сокращения рабочего времени и приобщения все более широких слоев населения к образованию и культуре.

Конец этой истории еще не написан. Для миллиардов людей она только начинается. Их надежды, стремление к лучшей жизни для себя и своих детей стимулируют глобальный экономический рост, который в свою очередь создает базу для увеличения инвестиций в образование, медицину, улучшенное водоснабжение, что повышает продолжительность жизни и ее уровень. В мире повсеместно существует взаимосвязь между повышением образовательного уровня женщин, материальным благосостоянием семей и уровнем рождаемости. Высокая рождаемость в небогатых развивающихся странах, как правило, сопровождается высокой детской смертностью.

В конце концов не государства решают, расти экономике или сокращаться. Это решают крестьяне, которые повышают урожаи; женщины, которые открывают маленькие мастерские; иммигранты, которые строят новую жизнь; владельцы магазинов, которые расширяют ассортимент; предприниматели, которые инвестируют средства в новые товары и виды услуг. Политика может содействовать экономической динамике или тормозить ее. Коррупция, правовой произвол, высокие государственные долги, резкое неравенство в распределении земли и капитала тормозят экономический рост. И наоборот, инвестиции в образование и здравоохранение, устойчивая энергетика, развитая транспортная инфраструктура ему содействуют. Но решающим фактором все равно остаются люди, прилагающие усилия для осуществления своей мечты. По крайней мере это характеризует общества с рыночной ориентацией, где главными субъектами являются производители и потребители. Неужели нужно тормозить стремление людей к лучшей жизни, ослаблять жажду новизны и усмирять предпринимательский дух только лишь для того, чтобы свести экономический рост к нулю? Это было бы не просто непорядочностью сытого Запада по отношению к голодному Югу. С экологической точки зрения это гол в собственные ворота, поскольку экологический кризис можно преодолеть не сокращением экономики, а лишь ускоренными структурными переменами и высокими темпами инноваций. Изобретательских и предпринимательских идей нам нужно не меньше, а больше.

Никому не дано знать, каким будет будущее большинства людей на Земле — лучше или хуже, чем прошлое. Но фатализм такой же плохой советчик, как и уверенность в том, что все как-нибудь уладится. Для того чтобы действительно уладилось, необходимы радикальные перемены на всех уровнях политики, экономики и бытовой культуры. Возьмем, например, мировое продовольственное снабжение: если привлечь больше инвестиций в сельскохозяйственную инфраструктуру, усовершенствовать аграрные технологии, приостановить эрозию почв, а биотопливо производить не за счет сокращения производства продуктов питания, продовольствия хватит и для 9  млрд человек, которые, по прогнозам, скоро будут населять нашу планету. Вероятно, при наличии территориальных споров необходимо будет рекультивировать неплодородные земли. Перечисленные проблемы вовсе не мелочь, а чтобы наладить жизнеобеспечение растущего мирового населения, решить их нужно за довольно короткий срок. И это возможно. Но для этого нужны не грозные проповеди об «опасной мании реализуемости», а просвещенная культура действий, способная решить проблемы, которые человечество само и породило.

Смена демографической парадигмы



Если бы речь шла только о Западной Европе, отважные борцы с «безумием роста» могли бы с облегчением вздохнуть. Музыку заказывают не здесь. Ирония в том, что критика по адресу роста громче всего раздается в тех странах, где экономика растет со скрипом. В ФРГ темпы роста понизились с 8,2  % в 1950-е гг. до 1,1  % в 2000–2010  гг. Правда, из этого вовсе не следует, что мы больше не увидим времен подъема. Это, как мы уже говорили, в значительной степени зависит от объема инноваций и инвестиций. Долгосрочный подъем мировой экономики дает неплохие шансы как раз немецкой промышленности. Однако потенциальный рост в Европе тормозит демографическая ситуация, и прежде всего наблюдаемое уже сегодня резкое сокращение экономически активного населения. В ближайшие годы тенденция лишь усилится. Пока Европа представляет собой демографическое исключение. Еще Япония оказалась сегодня в похожей ситуации: резкое старение общества и одновременно сокращение населения. В США доля пожилых людей тоже растет, но общая численность населения пока увеличивается.

История знала периоды, когда из-за природных катастроф, эпидемий, истощения экологических ресурсов, работорговли и опустошительных войн редело население целых регионов. Но впервые в большинстве европейских государств наблюдается долгосрочное сокращение населения в пору продолжительного мира и значительного достатка. Это полностью переворачивает прежнюю эволюционную модель. До сих пор, начиная с первых опытов земледелия до современной промышленности, рост населения шел рука об руку с развитием производительных сил. Повышение качества питания, гигиены, современной медицины поспособствовали уменьшению детской смертности и увеличению продолжительности жизни.

В X–IX  вв. до н.  э. население Земли насчитывало примерно 20  млн человек. К началу нашей эры — около 200  млн. Планка 1  млрд была достигнута примерно к 1830  г. С момента появления вида homo sapiens в древности прошло уже около 1  млн лет. В ходе набирающей темпы индустриализации демографическое развитие сделало резкий рывок, и к 1930  г. народонаселение удвоилось. Очередной миллиард был занесен в статистические таблицы всего-навсего 30 лет спустя, затем 15, 13, 12 и 11 лет соответственно, и, наконец, сегодня мы дожили до численности 7  млрд человек. Чем выше были темпы экономического, технического и культурного развития, тем быстрее росло и мировое население1.

По демографическим прогнозам, в будущем рост населения снова замедлится. С растущим благосостоянием, уровнем образования, повышением занятости женщин уровень рождаемости понижается, в некоторых странах он даже ниже суммарного коэффициента рождаемости, необходимого для замещения поколений (примерно 2,2 ребенка на женщину). Это относится не только к большинству европейских государств, но и к России, а с начала нынешнего века — и к Китаю. Но мировое население, по крайней мере до середины столетия, будет расти. По подсчетам демографов, к 2050  г. оно составит не менее 9  млрд. Даже в Китае, несмотря на строгий контроль рождаемости, следует ожидать прироста населения на 1,4–1,5  млрд. Для нас здесь важно предполагаемое увеличение потенциала китайской рабочей силы на 250  млн человек, которые будут нуждаться в рабочих местах и доходах. Ясно, что на этом фоне китайское правительство (любое китайское правительство) в обозримом будущем будет придерживаться политики роста2. Более половины мирового прироста населения предположительно придется на Африку. Без стабильного экономического роста большинство людей в развивающихся странах так и будут прозябать в бедности, испытывая неуверенность в завтрашнем дне.

По прогнозам Федерального статистического агентства, в Германии к 2050  г. население сократится с 82 до неполных 69  млн. Это с учетом ежегодного притока иммигрантов в 100  000 человек. Если число мигрантов будет удвоено, население составит около 74  млн человек3. При нынешнем суммарном коэффициенте рождаемости 1,4 ребенка на женщину возрастные пропорции общества претерпят значительные изменения: в 2000  г. на 100 человек экономически активного возраста приходилось 23 человека в возрасте более 65 лет, в 2050  г. этот показатель может составить 574. В зависимости от плотности иммиграционных потоков экономически активное население (учитывается возрастная категория от 20 до 65 лет) с 50  млн уменьшится до 35–39  млн. Число же людей старше 80 лет к 2050  г. вырастет с 4  млн (2005  г.) до 10  млн.

В этих цифрах заложен грозный потенциал конфликтов между поколениями, связанных с распределением. При одновременном понижении реальной экономической производительности они неизбежны. И стареющему обществу, чтобы перестроить инфраструктуру, модернизировать народное хозяйство и обеспечить высокие социальные стандарты, необходим рост. Высокая производительность становится еще важнее, когда экономически активное население сокращается и, соответственно, растет число людей, нуждающихся в социальном обеспечении. Чтобы смягчить последствия демографических изменений, нам нужны защитные меры: шире открыть двери в Европу, чтобы принять как можно больше молодых людей, желающих трудиться; повысить уровень женской занятости; найти более гибкий подход при определении границы пенсионного возраста и повысить занятость пожилых людей; снять возрастные границы для получения образования; создать потенциал экономики для финансирования продуктивных инвестиций и дополнительного частного финансирования старости.

Наряду с (но не вместо) форсированной инновационной политикой нам следует редуцировать зависимость общества от роста. Прежде всего для этого необходимо сократить государственные долги. Высокие долги общества требуют максимально высоких темпов экономического роста. В противном случае мы придем к драконовским повышениям налогов и резким сокращениям расходов на социальную сферу. Поэтому погашение долгов должно предшествовать принятию новых законов, легализующих государственные расходы. Национальная экономика с невысокими темпами роста должна ограничивать себя в расходах общественных денег. Повышение пенсионного возраста и приостановление роста пенсий — мера непопулярная, но необходимая. Пенсии чиновникам должны рассчитываться исходя из ситуации в пенсионном страховании. При сокращении экономически активного населения социальная сфера не может финансироваться из налогов и пошлин с заработной платы. Источником этого финансирования в будущем должны будут стать налоги на потребление и природные ресурсы. Нужно повысить и налоги на имущество. Смена демографической парадигмы станет серьезным испытанием для социального государства. Тем важнее умение общества помочь себе самому. Гражданское участие, работа на общественных началах, различные товарищества и местные инициативы важны как никогда.

Кстати, ослабление зависимости от роста не означает отказа от шансов на рост. Там, где будет наблюдаться резко растущий спрос на товары и услуги, Европа, предлагающая устойчивую продукцию и политико-экономические решения проблем, не может и не должна выбыть из игры. В противном случае ей угрожает регресс, сопровождаемый острыми конфликтами, связанными с распределением сокращающегося ВВП. Главный показатель при этом не абсолютная величина ВВП, а его доля на душу населения. Пока она будет находиться на высоком уровне (а желательно еще и расти), даже общество с сокращающимся населением сможет сохранить уровень благосостояния.


2.  Пределы роста — рост пределов



Когда в 1972  г. группа авторов во главе с Деннисом Медоузом по поручению Римского клуба провела и опубликовала исследование «Пределы роста», эффект был подобен разорвавшейся бомбе1. Это одна из тех редких книг, о которых можно сказать, что они изменили наш взгляд на мир. Книга разошлась тиражом в 12  млн экземпляров и была переведена более чем на 30 языков. Все крупные газеты и журналы откликнулись редакционными статьями. Слоган «неудобная правда», которым 35 лет спустя вооружился бывший вице-президент США Эл Гор, начав борьбу с изменением климата, впервые упоминается именно в данном исследовании. Книга стала Библией международного экологического движения, образное выражение «пределы роста» — общепринятым оборотом речи, а сам Медоуз — признанным научно-нравственным авторитетом.

Хотя прогнозам 1972  г. не суждено было сбыться, сегодня не только «зеленые», а все здравомыслящие люди говорят о невозможности безграничного роста на ограниченной планете. Те же, кто утверждает, что природные законы вовсе не определяют незыблемые границы экономического роста, что изобретательский гений человека может раздвинуть эти пределы, рискуют прослыть еретиками. А ведь сами авторы доклада указывали на то, что описывают лишь возможные сценарии, которые совершенно не обязательно реализуются: «Неужели человечество в самом деле обречено на рост лишь до определенного предела, чтобы затем снова скатиться к жалкой жизни? Только в том случае, если сохранятся нынешние предпосылки развития. У нас достаточно доказательств того, что человек обладает сообразительностью, изобретательностью и приспособляемостью». Авторы предложили использовать сконструированную ими схему «как инструмент для определения возможного влияния технического прогресса на пределы роста»1.

В этом отношении сигнал тревоги, поданный в 1972  г., был услышан, хоть сам Медоуз сегодня считает, что то был глас вопиющего в пустыне. Разве он не был прав в своих мрачных прогнозах? Человечество по-прежнему молится золотому тельцу роста. Государства, за редкими исключениями, не смогли согласовать необходимые договоры по охране окружающей среды. Тенденции в экологии по большому счету по-прежнему негативны: выбросы парниковых газов увеличиваются, животные вымирают, растения исчезают, территории, занимаемые влажными тропическими лесами, сокращаются, Мировой океан загрязняется, сельскохозяйственные земли деградируют, засушливые зоны расширяются. Дела обстоят именно так. Не желающая обуздывать свои растущие аппетиты потребительская цивилизация и растущее мировое население дрейфуют по направлению к экологическим и социальным деформациям.

Что Медоуз недооценил тогда (как недооценивает и сегодня), так это противодействующие силы, эффективные повсюду: сотни тысяч ученых разрабатывают экологические технологии и продукцию; множество экологических объединений и гражданских инициатив толкают вперед политику и экономику; компании наперегонки создают экологическую инновационную продукцию; распространяется современное экологическое законодательство, а вместе с ним и профессиональная организация охраны окружающей среды; растет осведомленность общественности в экологических вопросах; для подросшего поколения экология уже не иностранное слово. Экологическая картина последних 40 лет довольно пестрая. К плюсам можно отнести отказ промышленного производства от химических веществ, повреждающих озоновый слой, что позволило в значительной мере повысить качество воздуха в Европе и Северной Америке. По сравнению с 1970-ми гг. значительно улучшилось биологическое состояние наших рек и озер. Неуклонно исправляется положение в химической промышленности, некогда самой грязной и опасной. Успешно сдерживается загрязнение почв тяжелыми металлами — огромная проблема в 1960–1970-е гг. Сельское хозяйство с большей осторожностью пользуется пестицидами. Во многих странах отказались от таких вредных веществ, как асбест и ДДТ. Реорганизована промышленность по переработке отходов, исчезли стихийные свалки, мусор сортируют и пускают во вторичную переработку. Отдохнули наши леса, которым еще 30 лет назад предрекали скорую гибель; их площадь в Европе увеличивается. Вопреки всем пророчествам повысилась безопасность пищевой продукции. Несмотря на увеличение объемов производства, снижается энергопотребление многих предприятий. Приостанавливается строительство новых АЭС, все более широкое применение находят возобновляемые источники энергии. С момента публикации «Пределов роста» средняя продолжительность жизни в мире на фоне экологических успехов увеличилась на 10 лет, детская смертность понизилась почти на две трети.

Немалой долей этих успехов мы обязаны докладу Римского клуба. Он существенно способствовал ускорению экологической перестройки промышленного общества. Основной вопрос сейчас состоит в том, насколько быстро развивается процесс трансформации и возьмет ли он верх, прежде чем грянут экологические кризисы. На первом этапе экологических преобразований в 1970-е гг. важно было прежде всего не допустить дальнейшего загрязнения воздуха, спасти от биологической смерти леса и реки и поставить под контроль использование особо вредных веществ, широко применявшихся на тот момент в промышленных обществах,  — тяжелых металлов, двуокиси серы, оксидов азота, ядовитых химикатов. Сегодня главная задача состоит в том, чтобы повысить эффективность ресурсопотребления и ускорить переход к возобновляемым видам энергии.

Экскурс: сначала умирает лес, затем человек



Кто еще помнит панику по поводу вымирания леса, которая охватила Германию в первой половине 1980-х гг. и немало содействовала успеху «зеленых»? «В каждой шишке яд»1, — писал журнал Stern в 1981  г. Spiegel поддал жару, поместив в одном из номеров редакционную статью, опиравшуюся на исследования геттингенского почвоведа Бернарда Ульриха, которое было опубликовано в 1979  г. и предсказывало вымирание большей части немецких лесов в течение 5 лет. Ущерб, нанесенный лесам на обширных пространствах Центральной и Северной Европы в 1970-е гг., и впрямь был немалым. Причиной тому стали прежде всего выбросы двуокиси серы электростанциями и промышленными предприятиями, расплодившимися по всей Европе. Почти каждый ребенок знал тогда, что такое кислотный дождь. Оксиды азота, озон и тяжелые металлы также наносили лесу сильные удары. Проблема усугублялась старением лесов и неправильным хозяйствованием (в частности, избытком монокультур). Первый общефедеральный мониторинг состояния леса, проведенный в 1984  г., показал, что треть всех деревьев повреждена. Однако понятие «повреждения нового типа» объединило множество различных явлений. Фотографии с изображениями лысых пихт, мертвых ветвей и безлистых вершин деревьев, которые тогда потрясли общественность, были сделаны в основном в Гарце и Рудных горах, особенно пострадавших от угольных теплоэлектростанций Чехословакии, ГДР и ФРГ. Так что паника из-за якобы необратимого вымирания лесов возникла не на пустом месте. Но к тому времени, когда тема распалила умы в Германии (во Франции слово «le Waldsterben» так и осталось иностранным), уже наметились перемены к лучшему.

В общемировом масштабе концентрация диоксида серы достигла пика к 1973  г. Этот вопрос был главным на Стокгольмской конференции ООН по проблемам окружающей среды 1972  г., ставшей отправной точкой для разработки целого ряда международных программ по ограничению использования вредных веществ. В 1979  г. была принята Женевская конвенция о трансграничном загрязнении воздуха на большие расстояния. В 1983  г. она вступила в законную силу, став первым международным документом, имеющим обязательную силу и принятым в целях сокращения выбросов вредных веществ; за ней последовал Хельсинкский протокол 1985  г. по сокращению выбросов серы по меньшей мере на 30  %, затем в 1988  г. был принят Софийский протокол о контроле над выбросами оксидов углерода. Протесты против исчезновения лесов стали стимулом к подписанию первых многосторонних соглашений об охране окружающей среды. Это позволило добиться значительного улучшения качества воздуха и состояния лесов. Свое дело сделали фильтрационные установки для электростанций и заводов, катализаторы для автомобилей, широкомасштабное известкование лесной почвы. К 2003  г. выбросы диоксида серы сократились на целых 88  %, оксидов азота — на 50  %2. Крах промышленности в странах Восточного блока и закрытие угольных ТЭС в бывшей ГДР также снизили загрязнение воздуха.

В 2003  г. федеральный министр экономики Рената Кюнаст заявила, что «исчезновение лесов» приостановлено. Данные, полученные европейскими соседями, это подтверждали. Негативные тенденции были остановлены. Состояние леса стабилизировалось, хотя часть древесного массива все еще имеет значительные повреждения1. И даже после чрезвычайно жаркого и засушливого лета 2003  г., нанесшего немецким лесам серьезный ущерб, состояние зеленых массивов довольно быстро пришло в норму. Самая серьезная угроза здоровью леса исходит сегодня от изменения климата. Не проходят бесследно повышение температуры, засухи, ураганы. Но леса не гибнут, напротив, их территории расширяются. За последние 20 лет лесные массивы в Европе (исключая Россию) выросли на 17  млн га, из них на Германию пришелся 1  млн га, что составляет 10  % всех занятых лесом площадей в Европе. Европейские леса сегодня гуще и выше, чем 20 лет назад. В Европе в общей сложности 56  млн га объявлены природоохранной зоной, из них 30  % находятся в России. Каждый год природоохранная зона увеличивается на 0,5  млн га2.

Чему нас учит эта история? Экологические угрозы сегодня не менее реальны, чем в 1972  г., когда был опубликован доклад «Пределы роста». Если мы не предпримем контрмер, потери будут громадны. Поэтому критика экологического фатализма вовсе не дает права на бездумную тактику «продолжать в том же духе». Мы не можем рассчитывать на то, что все обойдется. Не проведя радикальные изменения производственных процессов и продукции, энергетической и транспортной систем, мы рискуем столкнуться с непредсказуемыми последствиями. Это может случиться, но этого можно избежать, вот что важно. Чтобы одуматься, достаточно вспомнить Кассандру. Сбудутся ли ее предсказания, зависит от нас.

В стратегию экологического обновления Медоуз и его школа особого вклада не внесли. Если экологическое спасение в самом деле заключается в немедленном переходе от роста к самоограничению, тогда надежды на предотвращение коллапса цивилизации действительно мало. На ближайшие десятилетия все системы по-прежнему запрограммированы на рост. Поэтому нужно приложить максимум усилий для того, чтобы отделить реальный сектор экономики от потребления природных ресурсов, другими словами, уменьшить экологический след человечества, одновременно наращивая благосостояние широких масс. Тут мнения расходятся. Для Медоуза, если не произойдет поворот в сторону ограничения, все попытки вывести природопользование на устойчивый уровень без уменьшения уровня потребления природных ресурсов — «бесплодные усилия любви». С его точки зрения, преодолеть экологический кризис возможно, лишь резко понизив степень потребления состоятельной части человечества. Если мы уже сегодня превышаем пределы прочности экосистемы в 1,5 раза, то помочь тут может только значительное сокращение производства и потребления, и точка. Ученый убежден, что революция эффективности и возобновляемые источники энергии не смогут ослабить нагрузок на экологию, вызываемых потреблением все возрастающего населения Земли. Перерасход ресурсов сведет на нет все завоевания в сфере эффективности. Технические инновации могут в лучшем случае отсрочить коллапс, но не предотвратить его. В этом мнении Медоуз непоколебим с 1972  г. Он уже тогда писал, что «технологический оптимизм не просто обычная, но и очень опасная реакция» на «пределы роста», поскольку лишь отвлекает от «главной проблемы — безудержного роста в пределах ограниченной системы»3. И государственные меры по охране окружающей среды, с точки зрения Медоуза, борются только с симптомами болезни роста, поразившей всю современную цивилизацию. Экономический уклад и образ жизни, опирающиеся только лишь на рост, обречены рано или поздно перейти фундаментальные пределы экосистемы. Следствием могут стать тяжелые кризисы: голод, экономическая депрессия, снижение продолжительности жизни. Человеческая цивилизация будет отброшена на грань выживания.

Экология: искушение авторитаризмом



В 1972  г. в первом издании книги «Пределы роста» авторы предсказывали, что в случае сохранения темпов роста экономики и населения к 2020  г. нас ждет резкий спад производства продовольственных и промышленных товаров из расчета на душу населения. И тогда удел мира — погружение в тотальный ресурсный кризис: истощение запасов питьевой воды, замедление темпов нефтедобычи, нехватка индустриального сырья, чрезмерная эксплуатация сельхозугодий и тотальное загрязнение воздуха приведут к кризису цивилизации. Через некоторое время понизится продолжительность жизни человека и резко сократится мировое население. Рекомендации, которые команда Медоуза обосновывала своими, казалось бы, неопровержимыми компьютерными расчетами, сводились к строгому ограничению экономического фактора и роста населения, вступив таким образом в латентное противоречие с либеральным политическим и экономическим миропорядком. Примечательно, что авторитаристская тенденция доклада почти не обсуждалась (по крайней мере в экологических кругах). Между тем, если единственное спасение в том, чтобы «подчиниться природным пределам роста», такой авторитаризм неизбежен1. Если человечество не подчинится добровольно, то добиваться этого придется либо принуждением со стороны государства, либо к покорности понудит крах промышленной цивилизации. Поскольку корень зла для Медоуза — рост, то и экологического коллапса можно избежать только посредством перехода в «состояние равновесия». Это касается как роста населения, так и экономической активности, из чего следует, что а) рождаемость не должна превышать смертность и б) инвестиции не должны превышать износ капитала2. Первое требует рестриктивной демографической политики, второе — тотального государственного контроля в экономике. Нетрудно заметить, что такая позиция вступает в противоречие с индивидуальной свободой и рыночной экономикой.

Правда, сегодня Медоуз утверждает, что катастрофа несколько откладывается. К перечисленным ранее кризисным факторам добавился еще парниковый эффект, обостряющий проблему водообеспечения и продовольственного снабжения. Не будет воды в достаточном количестве — понизятся сельскохозяйственные урожаи. Время пошло. Следуя логике Медоуза, чрезмерная эксплуатация возможностей планеты неотвратимо приведет к понижению уровня промышленного производства и сельскохозяйственных урожаев. Также сократится до приемлемого для планеты уровня и население. Поскольку человечество, судя по всему, не готово добровольно умерить свои запросы, ограничить его численность и потребление вынудят экономические кризисы. С погружением промышленного Модерна в сумерки нависает опасность и над демократией и свободой: когда физические резервы планеты на исходе, «практически нет шансов на процветание свободы, демократии и многих нематериальных ценностей, которые нам так дороги»3. Представление о том, что мы сможем сохранить прежний жизненный уровень и при этом бедные народы будут постепенно богатеть, такая же иллюзия, как и надежда на то, что «при помощи волшебной техники» можно избежать великого коллапса. Разговоры об устойчивом развитии для Медоуза еще один большой самообман. Вносить превентивные коррективы уже слишком поздно. Остается только одно средство — как можно лучше подготовить наши общества к предстоящим экологическим, экономическим и социальным потрясениям. Демократии по своей структуре созданы для истощения экологических систем, поскольку партии и правительства покупают лояльность к себе все новыми актами благотворительности, расплачиваться за которые предстоит в будущем. В этом смысле наращивание экологических долгов лишь оборотная сторона растущих финансовых долгов: покупай сейчас, плати позже (buy now, pay later). На совместимость демократии и устойчивого развития Медоуз смотрит скептически: «У людей очень узкий временной горизонт. Если они хотят решить такие глобальные проблемы, как, например, изменение климата, то временной горизонт должен составлять 30, 40, а то и 50 лет. Политики же планируют только до следующих выборов. Поэтому вряд ли дело дойдет до обязательных к исполнению договоров по охране климата»1. Антропологические аргументы здесь накладываются на сомнения в том, что демократия сможет политическими методами отстоять долгосрочные интересы общественного благосостояния. Антропологическое доказательство звучит так: мы все время бросаем мяч за черту видимости. Иными словами, совершаем поступки, чреватые долгосрочными последствиями, которые мы не в состоянии предвидеть. И даже осознав последствия, мы не в состоянии действовать в соответствии со своим пониманием, так как все наши чувства, мысли и поступки диктуются сиюминутными побуждениями: немедленным удовлетворением потребностей, страхом реальной угрозы или погоней за удовольствиями. Гюнтер Андерс называет это «устарелостью человека»2.

Нельзя не заметить в этих тезисах крайне культур-пессимистический, почти уже экодарвинистский крен: пределы роста для человечества далеко позади, и оно не в силах дать задний ход. Инновации в данном случае не помогут. Поэтому на путь сокращения своих потребностей человечество развернут кризисы, они же поставят его на экологически приемлемую ступень. При этом Медоуз как эмпирически, так и ментально невольно конструирует будущее по образцу настоящего. Он, правда, учитывает возможность повышения эффективности ресурсопотребления и большего распространения возобновляемых источников энергии, но это прогресс в частностях. Он может лишь отсрочить катастрофу, а чтобы предотвратить крах, необходимо остановить подъем экономики. С такой точки зрения устойчивый рост просто невозможен. «Большой скачок» к экологическому укладу экономики в самом деле не вытекает из статус-кво — для этого тут слишком много неизвестных. Мы можем лишь наращивать потенциал и наметившиеся сегодня тенденции зеленой революции. Гарантии, что они реализуются, успев предотвратить надвигающиеся катастрофы, у нас нет. Но в любом случае конструктивнее видеть в будущем «универсум возможностей» (Эрнст Ульрих фон Вайцзеккер), чем фатум. Мысль о том, что человеческий род благодаря своей изобретательности может преодолеть критическую нехватку ресурсов, Медоузу не приходит в голову. Но ведь именно способность к техническим и социальным инновациям и отличает человека от остальной природы. По этой причине будущее нельзя предсказать, проецируя на него настоящее.

Разговоры о неподвижных пределах роста, с которыми под угрозой гибели должно примириться человечество, имеют не только экономическое измерение. Вопрос о том, видим ли мы будущее открытым, поддающимся реформированию пространством или эрой крайнего дефицита, важен и для демократической политики. Норвежский специалист по экономике окружающей среды Йорген Рандерс, многолетний соратник и соавтор Денниса Медоуза, в докладе, написанном к 20-й годовщине Конференции в Рио-де-Жанейро, открыто симпатизирует авторитарной модели3. Он идет даже дальше, чем Медоуз, который полагает, что парламентские демократии всегда будут стремиться к максимальным краткосрочным выгодам, жертвуя долгосрочными интересами человечества. Для Рандерса решение дилеммы — «добрый диктатор». Он напоминает историю Древнего Рима, где в военное время назначали единоличного правителя, который «без долгих разговоров быстро принимал решения». Избранные парламенты могли бы воспользоваться этим примером и на ограниченный срок назначать подобного доброго диктатора, который должен «вести климатическую политику во благо людей».

Трудно поверить: ленинская теория авангарда в экологическом облачении. Но тогда вполне логично, что образцом Рандерсу служит Коммунистическая партия Китая. Китайская государственная партия для него и есть тот «добрый диктатор, который делает благие дела, а поэтому не так уж плохо, что партия наделила себя этой властью». Рандерс в восторге от централистски-авторитарного руководства, которое может реализовывать крупные проекты, не пускаясь в общественные дебаты и не обращая внимания на тех, кого они затрагивают. Мне при этом вспоминается знаменитая гидроэлектростанция «Три ущелья», построенная в буквальном смысле слова без оглядки на потери: в ходе строительства было затоплено 13 крупных и 140 мелких городов, а также 1350 деревень; уступая место водохранилищу длиной 600  км, 1,2  млн человек покинули родные места, через 5 лет после окончания строительства правительство переселило еще 300  000 человек. Публичная критика этого воистину фараонова проекта была запрещена, протестующих ждало заключение или другие крупные неприятности. После интервью телеканалу ARD, содержавшего критику, активист Фу Ханькай был жестоко избит, вследствие чего оказался практически парализован1.

Но об этом Рандерс не рассказывает. Он нахваливает строительство железнодорожных трасс для скоростных поездов: «Благодаря тому, что решения принимают централизованные структуры, права на землю некоторых проживающих в том районе людей не являются тормозом для строительства. Железные дороги прокладывают с невероятной скоростью, хотя и за счет тех, чьи интересы не учитываются». Лес рубят, щепки летят, не правда ли?

Благом Рандерсу видится не только политическая монополия КП Китая, но и отсутствие правового государства: там, где претензии к властным органам не имеют шансов на успех, не бывает и проволочек при выполнении более или менее целесообразных экологических решений. Только «добрый диктатор» одним росчерком пера может снести сотню устаревших бумажных фабрик и построить вместо них огромный целлюлозно-бумажный комбинат, отвечающий самым высоким экологическим требованиям, игнорируя при этом рабочих старых фабрик, которые потеряли работу. Комментарий Рандерса: «Подобные решения в перспективе полезны для окружающей среды, но в демократических обществах их сложно претворить в жизнь. В долгосрочной перспективе это имеет огромные экологические преимущества, хотя в краткосрочной перспективе наносит ущерб некоторым людям». По этой же причине надо приветствовать запрет на деятельность независимых профсоюзов.

Утверждая, что «китайцы решили проблему климата», Рандерс весьма идеализирует крайне противоречивую внутриполитическую ситуацию в стране. Вовсе даже не решили. Темпы роста выбросов CO2 в Китае приблизительно совпадают с экономическими: по официальным данным, в 1997–2010  гг.  — 7,5  % в год, по неофициальным — 8,5  %2. Объем выбросов на душу населения (7,2  т) заметно превышает общемировой среднестатистический показатель. Хоть доля возобновляемых источников энергии с 1992  г. выросла в 4 раза, уголь по-прежнему остается основой китайского энергоснабжения. Китайское руководство утвердило масштабные планы по повышению доли солнечной и ветровой энергии, эффективности энергопотребления и лесонасаждений. Но до устойчивого развития стране еще довольно далеко. Да и представляя Коммунистическую партию «добрым диктатором», Рандерс скорее выдает желаемое за действительное, игнорируя закоренелую коррупцию и обогащение номенклатуры, неизбежные при отсутствии правового государства, общественного контроля и разделения властей. Наконец, Рандерс упускает из виду, что мнимое преимущество «централизованного правления» ведет к тому, что никто не слышит критику, не рассматривает альтернативные предложения, не учитывает многоаспектность задач. Поэтому в конечном итоге процедура обсуждения эффективнее авторитарных способов принятия решений. Конечно, это занимает больше времени, но, как правило, приносит лучшие результаты. А учет критических голосов в конце концов дает шанс достичь консенсуса, а не просто определить победителей и побежденных.

Невозможно отрицать, что неотъемлемой частью парламентской демократии является движение в сторону «больше»: там больше мест в детских садах, здесь больше пособий на детей, а еще гарантированная минимальная пенсия, улучшенный уход за престарелыми, бесплатное обучение, новые концертные залы, которые в случае чего можно построить и в кредит. Правительство, которое не обещает построить государство благосостояния, рискует потерять власть. И все-таки пессимисты вроде Медоуза недооценивают способность демократий учиться на своих ошибках и одновременно переоценивают шансы авторитарных режимов в будущем. Представление о том, что граждане только и делают, что пытаются урвать кусок, не думая о перспективе, чистая карикатура. Граждане все-таки хотят получать информацию и быть участниками процесса, а еще они хотят, чтобы их принимали всерьез, и настаивают на справедливости и более-менее честном распределении налогов.

То, что Германия стала лидером в деле охраны окружающей среды и экологических технологий, явилось следствием многолетнего существования в стране оппозиции и критики. Поклонники авторитаризма упускают из виду значение обратной связи для повышения экологической грамотности при демократических режимах. Гражданские инициативы, критически настроенные СМИ, политический плюрализм и свободные выборы — незаменимый катализатор перемен. Помимо функциональной роли важно фундаментальное значение экологической политики. Ее смысл и цель не просто выживание человечества. Слова Ханны Арендт «Цель любой политики — свобода» имеют отношение и к зеленой политике. Речь идет о том, чтобы дать возможность будущим поколениям самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Эта цель должна определять и нашу политику. Заигрывание с авторитаризмом губительно для экологии.

Горючее индустриального общества на исходе?



Центральное место в манифесте «Пределы роста» занимает предостережение о том, что истощение запасов индустриального сырья ведет к концу роста. Индустриальное общество подобно работающему на высоких оборотах мотору, куда скоро перестанет поступать топливо. Исследовав 19 незаменимых для современной промышленности видов сырья, авторы пришли к выводу, что с учетом экстенсивного роста 12 из них закончатся менее чем через 40 лет. Даже если бы было открыто впятеро больше месторождений, чем было известно на тот момент, истощение ресурсов можно отсрочить лишь на пару десятилетий1. Так или иначе, в обозримом будущем следует ожидать истощения запасов алюминия, меди, золота, серебра, олова, свинца, газа, нефти, ртути, молибдена, цинка и вольфрама, сопровождаемого резким повышением цен. Реальность, однако, подтверждает скорее ограниченность подобного рода прогнозов.

Классическим примером того, как при помощи замены можно решить экологические проблемы и проблему дефицита сырья, является ртуть. Вредная для здоровья, ртуть практически исчезла из батареек, зубных пломб и термометров. С начала 1970-х гг. ее потребление понизилось на 98  %, цена — на 90  %. Потребление же золота после выхода в свет «Пределов роста» увеличилось настолько, что сегодня превышает объем разведанных на тот момент месторождений в 8 (!) раз. В начале 1970-х гг. добыча оценивалась в 10  980  т, и авторы доклада предсказывали, что к концу XX  в. запасы будут полностью истощены. В реальности же за последние 40 лет было добыто 81  410  т золота, в то время как разведанные запасы оцениваются в 51  000  т. На примере золота и других металлов можно наблюдать парадоксальный феномен, как по мере потребления растут разведанные запасы. Но это не означает, что они бесконечны. Однако даже если не будут открыты новые месторождения, срок потребления доступного нам золота можно существенно продлить, применяя более эффективные способы добычи, пуская сырье во вторичную переработку и заменяя его другими веществами. Разведанные месторождения меди в 1970  г. оценивались в 280  млн т. За эти годы было использовано около 400  млн т, и сегодня доступные резервы меди оцениваются примерно в 700  млн т. Датский статистик Бьёрн Ломборг, известный enfant terrible экологического движения, опубликовал эти данные в престижном американском журнале Foreign Affairs1. Он, несомненно, перегибает палку, когда, опираясь на очевидный факт неоправдавшихся мрачных прогнозов Римского клуба, возносит панегирик росту, не задаваясь вопросом о типе роста.

В дефиците лишь несколько стратегических ресурсов. В среднесрочной перспективе мы можем испытать дефицит фосфора, главного компонента удобрений. Фосфаты способствуют росту растений. Пика мировое производство фосфатов может достигнуть уже к 2035  г., полное истощение природных запасов фосфора (в зависимости от интенсивности спроса) может наступить уже через 80–120 лет2. Для промышленного сельского хозяйства фосфатные удобрения незаменимы. Поэтому автор научно-фантастических романов Айзек Азимов назвал фосфор «бутылочным горлышком жизни»3. Однако в длинной цепочке от месторождения до потребителя продуктов питания мы несем огромные потери, оцениваемые примерно в 80  %. Аграрии применяют удобрения в чрезмерных количествах. Вымываемый фосфор способствует эвтрофии вод. Регенерация сырья из сточных вод и их осадков, жидкого навоза, растительных остатков и костной муки до сих пор едва ли возможна. Со спадом предложения и ростом цен ситуация изменится. Не будет хватать фосфора — повысится внимание к экологическому растениеводству. Еще одна альтернатива — активация труднорастворимых фосфатов. Благодаря деятельности почвенных бактерий фосфаты растворяются, что делает возможным усвоение фосфора растительными организмами. Это позволит значительно сократить потребность в искусственных удобрениях.

Словом, предсказанная сырьевая катастрофа не наступила и даже не надвинулась. Но этот факт вовсе не санкция на безудержное разбазаривание ресурсов. С экологической точки зрения лучше не выскребать накопленные в земной коре вещества до последнего грамма. Техника добычи сырья, как правило, связана с грубым вмешательством в ландшафт. Охота за благородными металлами, рудой, минералами, нефтью сопровождается вырубкой лесов, заражением грунтовых вод, занесением в почву ядовитых химикатов. Первичная обработка сырья требует высоких энергетических затрат. Тяжелая промышленность — один из главных источников выбросов CO2 и других вредных веществ. Сырьевой голод приводит к политическим и военным конфликтам. Во многих странах — поставщиках сырья господствуют более жесткие или более мягкие авторитарные режимы. Условия труда на шахтах чудовищны, прибыль заполняет карманы коррумпированной элиты. Мировое соперничество за стратегические ресурсы, обострившееся вследствие сырьевого дефицита в Китае, не особо считается с правами человека и охраной природы. Велик соблазн ограничить сырьевую политику лишь добычей сырья, оставив на обочине развитие и демократию4. Все эти факты говорят о том, что нам следует минимизировать ресурсопотребление посредством экономии редкого сырья, повышения эффективности потребления в 5–10 раз и введения замкнутых безотходных производственных циклов. Параллельно необходимо ввести обязательные социальные и экологические стандарты добычи и переработки сырья. При этом межгосударственные договоры и новые альянсы гражданского общества будут подкреплять друг друга. Без многолетнего упорного лоббирования Инициативы прозрачности деятельности добывающих отраслей (Extractive Industries Transparency Initiative) американский конгресс, вероятно, не принял бы Закон о реформировании Уолл-стрит и защите потребителей, или Закон Додда — Франка (The Wall Street Reform and Consumer Protection Act), сделавший достоянием общественности финансовые потоки сырьевых компаний, зарегистрированных на Нью-Йоркской бирже,  — в каждой стране, для каждого проекта1.

В энергетике, кровеносной системе индустриального общества, и речи не идет об истощении запасов, и в первую очередь благодаря потенциалу возобновляемых видов энергии, который мы пока используем ничтожно мало. Но так же обстоят дела и с запасами угля, нефти и газа. Вопреки широко распространенному мнению в ближайшие десятилетия не предвидится нехватки ископаемых энергоносителей. Оттмар Эденхофер, ученый Потсдамского института исследований климатических изменений и ведущий специалист по окружающей среде современности, исчисляет запасы ископаемых источников энергии, которые еще скрываются в земной коре, в 12  000 Гт. При этом 1 Гт равен такой мелочи, как 1  млрд т. Так что проблема не в истощении ископаемых ресурсов, а в их перерасходе. Это имеет отношение прежде всего к выбросам углекислого газа, высвобождающегося при его сжигании. По данным Межправительственной группы экспертов по изменению климата, членом которой является в том числе и Эденхофер, атмосфера в состоянии абсорбировать еще 230 Гт углекислого газа, после чего температура повысится более чем на 2  °C. Если мы хотим избежать кумулятивных эффектов, например таяния почв в регионах вечной мерзлоты, повышение концентрации CO2 в атмосфере недопустимо. В реальности же добыча нефти и газа растет с такой скоростью, что следует предполагать повышение температуры на 4  °C. Прибавьте сюда и современные планы по нефтедобыче, когда вместо сегодняшних 93  млн баррелей в день к 2020  г. уровень добычи достигнет 110  млн. Лидируют в этом направлении США и Канада2. Другие экологические нагрузки, связанные со сжиганием нефти, угля и газа, также влекут за собой побочные явления, расплачиваться за которые приходится всем: заболевания дыхательных путей, повреждение зданий, перерасход воды, заражение почв и вод — лишь несколько пунктов в этом списке. С этой точки зрения цены на ископаемые энергоносители еще слишком низкие, чтобы компенсировать последствия их использования в народном хозяйстве.

Новый нефтяной бум?



Если запасы угля и газа опасений не вызывают, то что касается нефти, некоторые ученые считают, что пик мировой добычи пройден. Объемы нефтедобычи в отдельных странах свидетельствуют о том, что 64 страны уже достигли максимума или оставили его позади, в частности Россия, Мексика и Норвегия3. Согласно исследованию крупнейшего международного финансового конгломерата Citigroup, Саудовская Аравия, первый в мире нефтедобытчик, если ее собственное энергопотребление будет по-прежнему расти, к 2030  г. может стать нетто-импортером. Страна использует для собственных нужд четверть гигантского объема добываемой нефти, и нефтепотребление растет на 8  % ежегодно. Если уровень этого чрезмерного энергопотребления не понизится, экспортный потенциал будет сведен к нулю4. Судя по всему, эти расчеты так и останутся на бумаге, поскольку Саудовская Аравия намерена увеличивать инвестиции в энергоэффективность и производство солнечной энергии. Тем не менее рост энергопотребления стран-производителей значительно понизит предложение на нефтерынке. Насколько это понижение будет компенсировано повышением предложения в другом сегменте, вопрос открытый.

Цены растут, когда появляется диспропорция между спросом и предложением. Но данный процесс не носит строго линеарного характера, поскольку повышение цен способствует освоению новых месторождений и более интенсивной эксплуатации старых, иными словами, повышает предложение. Одновременно повышение цен уменьшает спрос, понуждая либо к более экономному потреблению, либо к переходу на другие энергоносители. Это хрестоматийное явление часто наблюдается в жизни. Поэтому к прогнозам о непомерном повышении цены на нефть в ближайшие десятилетия следует относиться с осторожностью, тем более что она во многом зависит от конъюнктуры рынка.

Когда исследовательская группа во главе с Донеллой и Деннисом Медоузами в начале 1970-х гг. опубликовала свои расчеты «пределов роста», мировые разведанные на тот момент запасов нефти оценивались примерно в 600  млрд баррелей. Через 40 лет нефтедобыча составила 760  млрд, а общемировые запасы оцениваются в 1,2 трлн1.

С нефтепотреблением растут и разведанные месторождения. Чем объяснить этот парадокс? Новыми технологиями нефтедобычи, открытием новых месторождений, более эффективным освоением месторождений в труднодоступных регионах (Мировой океан, Арктика), разработкой нетрадиционных углеводородов (смолы, нефтеносный песок). Повышение цен оправдывает нефтедобычу в труднодоступных районах по дорогостоящим технологиям. С экологической точки зрения это плохая новость, поскольку переход на нетрадиционные способы добычи сопровождается высокими затратами энергии и повышением уровня вредных выбросов, а также разрушительными для хрупких экосистем последствиями. Вместе с тем — и это хорошая новость — повышение цен ведет к росту эффективности и тем самым к уменьшению зависимости национальной экономики от нефти. С 2005  г. четко прослеживается тенденция уменьшения зависимости роста экономики в высокоразвитых промышленных странах от потребления нефти.

Открытие новых месторождений, новые технологии добычи нефти и газа меняют геополитическую картину, важность этого пока можно осознать лишь частично. США, десятилетиями испытывавшие зависимость от импорта нефти, как наркоман от дилера, снова превращаются в нефтегиганта. Несмотря на страшную катастрофу 2010  г. в Мексиканском заливе, государство выдает все больше лицензий на нефтеразработки. В то же время в Соединенных Штатах наблюдается настоящий газовый бум. Особенно обширны в стране месторождения сланцевого газа. Лишь в конце 1990-х гг., освоив процедуру гидроразрыва пластов (fracking), мы получили технологию, которая придает их разработке экономический смысл. При этом способе часто приходится бурить землю на несколько километров вглубь, до сланцевых пластов, а затем продвигаться горизонтально. После чего в скважину под высоким давлением подается смесь из воды, песка и химикатов, которая взрывает твердые породы, высвобождая газ. Похожая технология применяется и в нефтедобыче. В США открыто более 20 обширных сланцевых отложений. Там «черное золото» можно добывать по цене 50–65 долларов за баррель — при нынешней рыночной цене около 90 долларов. Согласно исследованию Гарвардской школы бизнеса (Harvard Business School), к 2020  г. производство нефти в США возрастет с нынешних 8 до 11,2  млн баррелей в день. Если это случится, страна вытеснит Россию со второго места в ряду крупнейших нефтедобытчиков, уступив только Саудовской Аравии2. Тогда зависимость США от импорта понизится. Стойкая тенденция к снижению наметилась в США еще в 2005  г.  — тогда страна импортировала до 60  % необходимой нефти, в 2012  г.  — лишь 42  %.

У защитников окружающей среды метод гидроразрыва пластов вызывает сильные возражения. Критики опасаются, что химические вещества, в том числе канцерогенные, к которым относится, например, бензол, могут проникать в слои с грунтовыми водами. Кроме того, метод предполагает огромные затраты воды. Это может несколько ослабить эйфорию, вызванную новым газовым бумом. Как раз на Среднем Западе и юге США нехватка воды становится серьезной проблемой, что показала сильная засуха 2012  г. Если потребление воды газовой и нефтяной отраслями встанет на пути у сельского хозяйства, кран перекроют явно не американским фермерам.

Всесторонне изучив вопрос, немецкое Федеральное ведомство по охране окружающей среды в сентябре 2012  г. рекомендовало ужесточить требования к безопасности при выдаче лицензии на добычу газа из пластов глубокого залегания. В водоохранных зонах гидроразрыв пластов проводить не рекомендовано. В настоящее время ведомство также не рекомендует его широкомасштабное применение1. Это значит «сейчас лучше не стоит, возможно, позже» — в зависимости от того, оправдают ли себя технологии. Учитывая потребность в угольных ТЭС как альтернативы возобновляемым видам энергии и большую роль газа на рынке теплоснабжения, дилемма весьма примечательная: неужели лучше импортировать газ из Сибири, где его качают, не испытывая особых экологических угрызений совести, чем добывать в собственной стране в подконтрольных условиях? Все-таки, по некоторым оценкам, запасов сланцевого газа в Германии хватит на 13 лет. Потребуется еще немало времени, прежде чем газ в нужном количестве можно будет заменить биогазом из устойчивых продуктов или синтетическим газом, производимым с использованием возобновляемых источников энергии. Есть ли будущее у сланцевого газа в Германии, во многом зависит от отношения населения. А учитывая сильное недоверие к концернам типа Wintershall или ExxonMobil, оно предсказуемо. Полная информация и своевременное гражданское участие вряд ли могут что-нибудь изменить.

В Австрии провалился даже пилотный проект по практической разработке метода экологически чистого разрыва пластов (clean fracking), особенностью которого является отказ от токсичных химикатов. Поступающий в недра жидкий «разрывной коктейль» (fractfluid) состоит исключительно из воды, бокситного песка и кукурузного крахмала. Он используется в пределах замкнутого водооборота и затем подвергается вторичной переработке. Гражданская инициатива, выдвинув лозунг «Виноград вместо Газограда», всколыхнула общественность. Проект был безропотно приостановлен еще до первого пробного бурения на шестикилометровую глубину. Авторы статьи на веб-сайте нефтегазового концерна OMV, разработавшего проект в сотрудничестве с горнопромышленным университетом Леобена, весьма лаконичны: «С экономической точки зрения проект в настоящее время нецелесообразен». Было ли тем самым сказано последнее слово, покажет время — запасов сланцевого газа в Нижней Австрии должно хватить на покрытие потребностей страны в течение 30 лет. Стоит ли принимать на веру подобные прогнозы, показывает пример Польши: в стране прогнозные запасы сланцевого газа пришлось сократить в 10 раз — с 5,3 трлн до 346–768  млн м32. ExxonMobil уже отказалась от разработки польских запасов сланцевого газа: сложные геологические условия, завышенные расчеты и «чрезмерная бюрократия» отрезвили тех, кто грезил польским газовым бумом.

В Америке тоже нередко вспыхивают локальные протесты против гидроразрыва пластов. Пока большинство из них терпит неудачу. Для политических и экономических кругов новый способ добычи — прежде всего шанс добиться большей энергетической независимости и стимулировать собственное производство. Сегодня в США добывается больше газа, чем в России. С 2004  г. цена на него упала почти вполовину, американские индустриальные гиганты платят за газ на две трети меньше, чем в Германии, экономия на электричестве составляет 40  %3. Этот факт делает Америку привлекательной площадкой для строительства промышленных предприятий, особенно энергоемких, например химических или алюминиевых комбинатов. А через несколько лет США станут даже нетто-экспортером газа. Для этого газ будут сжижать посредством охлаждения и транспортировать на танкерах. 600  м3 газа при сжижении дают всего 1  м3, так что транспортируемые объемы невелики. Китай, где потребление газа растет стремительно, уже инвестирует в разработку газовых месторождений США. По завершении модернизации и расширении Панамского канала откроется транспортный путь в Азию. Если прибавить сюда Канаду, которая, несмотря на протесты экологов, судя по всему, решительно намерена осваивать залежи кировых песков, Северная Америка будет способна своими силами покрыть потребность и в нефти. Это в прямом смысле слова геополитическая революция. Некоторые говорят даже о наступлении эры нефтяного изобилия, в условиях которой Организация стран — экспортеров нефти (ОПЕК) потеряет свое значение1. Оборотная сторона нового нефтяного бума заключается в росте расходов и рисков, связанных с разработкой новых нефтяных месторождений, расположенных глубоко под водой или в отдаленных регионах, таких как Арктика. В то время как освоение новых месторождений становится все более затратным, старые, где добыча сырья дешевле, отходят на второй план. Стоит компании освоить половину запасов того или иного месторождения, кривая производительности резко падает, а затраты на разработку начинают стремительно расти. Мы достигли если не пика нефти (peak oil), то по крайней мере пика дешевой нефти (peak cheap oil). Времена дешевой нефти позади.

Так что у индустриального общества для постепенного отказа от нефти как базисного сырья помимо изменения климата существуют и серьезные экономические причины. Если цены вырастут (о чем свидетельствуют прогнозы), гарантированному снабжению конец. Половина потребляемой в Германии нефти поступает из Северного моря. Там ее добыча неуклонно сокращается. Высшей точки она достигла в 1999  г., когда добывалось около 6  млн баррелей в день. По прогнозам, к 2020  г. эта цифра упадет до 2  млн. При этом возрастет зависимость ФРГ от стран-поставщиков, обладающих высоким кризисным потенциалом. Сегодня никто не может сказать, что ждет страны Персидского залива через 10 лет. Ирак и Ливия по-прежнему далеки от стабильности, Иран и Венесуэла непредсказуемы, не самое уютное место и Нигерия. Зависимость мировой экономики от нестабильных режимов не очень способствует душевному спокойствию. Так или иначе, активизировать переход от ископаемого топлива к возобновляемым источникам энергии целесообразно по множеству причин — экологических, экономических и политических. Поэтому важно повысить конкурентоспособность альтернативной энергии. Для этого нужно повсеместно взимать плату за выбросы CO2 и положить конец бесплатному использованию атмосферы в качестве свалки для парниковых газов. Эти инструменты тем более необходимы, что гипотеза о закате эры ископаемых энергоносителей по причине их истощения не подтверждается.

Если сырая нефть подорожает, повысится конкурентоспособность альтернативного топлива. Это прежде всего газ. Хотя за последние 10 лет потребление газа выросло на 31  %, разведанных месторождений сегодня на 60  % больше, чем в 1991  г., и постоянно открываются новые. По сравнению с углем газ обладает преимуществом: при производстве из него электричества высвобождается примерно в два раза меньше углекислого газа. Газовые ТЭС, которые легко регулировать, могут работать на возобновляемых источниках энергии. Наконец, газ можно использовать и как основное сырье в химической промышленности, и как транспортное топливо. При условии перехода с угля и нефти на газ улучшится мировой экологический баланс. Вместе с тем газовый бум таит в себе и опасность. США первыми рискуют поддаться искушению и угодить в газовую ловушку. Цена на газ в Америке сегодня настолько низкая, что эффективность энергопотребления и возобновляемые источники энергии могут отступить на задний план. Заказы на строительство новых ветряных электростанций уже резко сократились; только в Калифорнии, по некоторым сведениям, приостановлено до 14  000 ветрогенераторов. Свой вклад вносит и непоследовательная государственная политика по освоению возобновляемых источников энергии. Вместо того чтобы думать об эффективности и возобновляемых видах энергии, политики поддаются искушению наращивать темпы добычи газа и нефти: Drill, baby, drill! (Бури, детка, бури!)1 При этом энергетическое расточительство в Америке уже давно не является показателем высокого уровня жизни и производительности. Остается лишь надеяться, что свой второй срок президент Обама посвятит более продуманной энергетической и климатической политике. В противном случае шансы на подписание международного договора по климату невелики. И Америка снова упустит возможность возглавить зеленую энергетическую революцию, для чего у нее есть все: высокие технологии, венчурный капитал, предпринимательский дух и изобилие солнца и ветра.

В среднесрочной перспективе можно предсказать, что нефть как промышленное сырье не исчезнет, но потеряет свое главенствующее значение в мировом энергопотреблении. На первый план выйдут возобновляемые источники энергии и газ. В транспортном секторе нефть постепенно будут вытеснять электричество, газ и агротопливо второго поколения. Отопление помещений и производство электричества также обойдутся без нефти. Ее использование должно ограничиться в наиболее высокопроизводительных отраслях, где смена сырьевой основы (feedstock change) требует длительного времени. Это касается в первую очередь химической и фармацевтической промышленности.

Высокие цены на нефть вместе с тем повышают рентабельность добычи топлива из угля (ожижение угля). Этот метод в целях уменьшения нефтезависимости и обеспечения промышленности и вермахта топливом активно использовался уже в Третьем рейхе. Сегодня передовиком косвенного способа ожижения угля по методу Фишера-Тропша является Южная Африка. Сначала уголь при температуре более 1000  °C преобразуют в синтез-газ, который в дальнейшем служит основой для производства бензина, дизеля, отопительной нефти и ароматических углеводородов. Три крупных предприятия производят примерно треть необходимого Южной Африке топлива. По данным «Википедии», сегодня в разных странах планируется ввести в строй еще 25 предприятий, использующих косвенный способ ожижения угля, из них 13 в США и 7 в Китае2. Ожижение угля требует огромных энергетических затрат и сопровождается выделением значительного количества CO2. Произведенная таким методом продукция наносит больший ущерб климату, чем топливо на нефтяной основе. Завоюет ли данная технология свою нишу, зависит прежде всего от ее рентабельности и имеющихся альтернатив. Эффективным тормозом могут стать наложение ограничений и повышение цен на выбросы CO2 в рамках системы абсолютного ограничения торговли выбросами (Cap&Trade) или введение налогов на выбросы углекислого газа. Как ни крути, грязные методы энергодобычи исчезнут только тогда, когда будут доступны более дешевые альтернативы. Поэтому очень важно и дальше понижать цены на пользование возобновляемыми источниками энергии. Параллельно спрос на топливо должны снижать более экономичные транспортные средства и продуманная транспортная система. И здесь ключевым фактором является комбинация более высокой эффективности и замены ископаемого топлива альтернативными источниками энергии. В любом случае опасно и наивно спекулировать предположением, что в промышленной сфере закончится горючее. Мы просто стали свидетелями соперничества между ископаемыми и возобновляемыми источниками энергии — со всеми угрозами, которые оно несет для климата.

Похожая ситуация сложилась и в сегменте так называемых редкоземельных элементов, которые на самом деле не так уж редки: их общемировые запасы оцениваются в 99  млн т — это богатый запас, даже если при годовом потреблении примерно в 140  000  т спрос на них будет продолжать расти3. Также, если в результате рестриктивной экспортной политики Китая возникнет дефицит каких-то редкоземельных элементов, в долгосрочной перспективе на них не стоит ставить крест. Хотя Пекин контролирует 95  % мирового рынка редкоземельных элементов, сам он располагает примерно четвертью разведанных месторождений. Растущий спрос и повышение цен приведут к реактивации старых и освоению новых месторождений. Параллельно расширится сегмент вторичной переработки редкоземельных элементов, а также других металлов, что позволит продлить срок пользования природными запасами. Вместо того чтобы перевозить горы электронного лома из Европы в Африку, где они уничтожаются без оглядки на вред, наносимый человеку и природе, необходимо на месте использовать содержащиеся в нем ценные вещества — золото, медь, никель, кобальт и целый ряд редкоземельных элементов — церий, лантан, празеодим. При этом все более важную роль будут играть биотехнологии, например добыча палладия, в мизерных количествах содержащегося в промышленных отходах, при помощи бактерий. Британские исследователи работают сейчас над технологией внедрения микроорганизмов с нанесенными на них частицами палладия в топливные элементы в качестве биокатализатора.

Запасы и цены



Яростным противником современных мальтузианцев, уверенных в неминуемом истощении природных ресурсов, был американский экономист Джулиан Саймон, ушедший из жизни в 1998  г. Он утверждал, что мы не можем точно знать, сколько запасов того или иного сырья хранится в недрах, поскольку при помощи новых технологий осваиваются все новые месторождения. Кроме того, он настаивал на «почти безграничной» способности человека при помощи инноваций преодолевать кризисы, вызываемые дефицитом сырья1. Необязательно разделять оптимизм Саймона, основывающегося на уверенности в невозможности долгосрочного дефицита ресурсов в будущем. Но главный его тезис, заключающийся в том, что изобретательский гений человека в сочетании с правильной ценовой политикой в пору дефицита всегда придумает, как решить проблему нехватки ресурсов, имеет историческое обоснование. Разумеется, Саймон не отрицает, что запасы некоторых конкретных видов сырья ограничены, даже если будут открыты новые месторождения. Но, если запасы железной руды, золота, меди, платины и т.  д. когда-нибудь и подойдут к концу, нам пока неизвестен потенциал природных ресурсов в будущем. Поскольку силы природы (ветер, солнечная энергия, сила воды) и природные вещества (железная руда, медь, хлопок и т.  д.) обретают ценность только в результате технологической обработки. Они становятся ресурсами, только если мы в состоянии их использовать, а до этого остаются частью мира природы. Для древних египтян нефть Аравийского полуострова не представляла никакой ценности. Уголь стал ценным сырьем лишь с появлением паровой машины и современных способов переработки руды, солнце превратилось в источник электричества только с изобретением фотогальваники. Поэтому стремительное развитие науки и техники расширяет и возможности преобразования природного потенциала в источник благосостояния.

Знаменитым стало пари Саймона с ученым Полом Эрлихом, который получил известность благодаря своим невероятно мрачным пророчествам. Как следствие тотального дефицита, вызванного «взрывным ростом населения», Эрлих предсказывал голод и катастрофы. Его книга 1968  г. «Демографическая бомба» оказала сильное влияние на дебаты о неминуемом ресурсном кризисе, которые четыре года спустя были подытожены в докладе Римского клуба «Пределы роста». Саймон предложил Эрлиху выбрать пять металлов в любом количестве общей стоимостью 1000 долларов, запасы которых, по мнению энтомолога, в обозримом будущем будут исчерпаны, что резко повысит на них цену. Эрлих остановился на хроме, меди, никеле, цинке и вольфраме. Пари было заключено на 10 лет. Через 10 лет, в сентябре 1990  г., цена на эти металлы с учетом инфляции упала, и Эрлиху пришлось выплатить Саймону разницу — 576,07 доллара. Цена на цинк и вольфрам упала более чем вдвое. Эрлих проиграл бы и в том случае, если бы его выбор пал на бензин, сахар, кофе, хлопок, шерсть или фосфаты: все они с учетом инфляции подешевели, хотя за 10 лет мировое население увеличилось на рекордные 800  млн человек. Другие пессимистические прогнозы Эрлиха также не подтвердились. Однако аналогичное пари лесоводу Дэвиду Сауту, касающееся цен на древесину, Саймон проиграл1.

Конечно, на основании данных, полученных за 10 лет, нельзя делать долгосрочные прогнозы. Но Саймону удалось показать, что с учетом инфляции цены на сырье длительный период времени оставались приблизительно на одном уровне или даже падали. Временное резкое повышение цен компенсировалось освоением новых месторождений, внедрением более эффективных технологий и переходом на альтернативное сырье. Вопреки тому, что вроде бы говорит нам здравый смысл, цены на сырье с учетом инфляции с начала промышленной эры существенно понизились. Если за точку отсчета взять взвешенный индекс цен на промышленное сырье 2001  г., то в первую волну индустриализации (1850-е гг.) цены на него были в 6 раз выше. Абсолютной высоты цены на сырье достигли в конце Первой мировой войны, а к началу Второй резко упали. Невероятная ресурсоемкость военной промышленности и восстановительный послевоенный период повысили цены, а с 1960 по 2001  г. они зигзагообразно упали до невиданного уровня2. По подсчетам Продовольственной и сельскохозяйственной организации Объединенных Наций (ФАО), цены на продовольствие сегодня значительно ниже, чем в 1960–1970-е гг., несмотря на подорожание 2008–2012  гг. Если уровень 2002  г. взять за 100, то в 1960  г. цены на продовольственные продукты находились на отметке 250, к середине 1970-х гг. достигли рекордного показателя 350 и с тех пор неуклонно понижались. Лишь с началом нового тысячелетия они снова начали повышаться3.

Есть все основания полагать, что вступление многонаселенных развивающихся стран в фазу индустриализации и массового потребления радикально меняет соотношение между спросом и предложением на рынках сырья. В качестве доказательства можно принять тот факт, что с 2001 по 2011  г. цены на сырье с учетом инфляции выросли почти на 150  %. Это указывает на то, что началась новая фаза роста мировой экономики, в ходе которой спрос на разного рода ресурсы растет быстрее, чем предложение. В этом отношении можно прогнозировать тенденцию роста цен на сырье. Но и в будущем взвинчивание цен на дефицитные ресурсы будет вызывать ответные меры. Повышение цен стимулирует поиски альтернативных методов и материалов. Появляются новые, более эффективные технологии, позволяющие заменять сырье. Известный пример — переход от медных проводов к кабелям на базе оптических волокон. Кроме того, цены на сырье очень зависят от конъюнктуры, эффект, дополнительно усиливаемый спекулятивной сертификацией сырья и опционными сделками. По сравнению с 2011  г. на фоне затяжного кризиса в Европе, лабильной конъюнктуры в США и спада китайского бума сегодня цены на индустриальное сырье значительно понизились: в течение года железная руда подешевела на 40  %, палладий — на 30  %, медь — на 25  %. Золото с сентября 2011  г. упало в цене на 15  %, хотя в кризисные времена все усиленно вкладывают в него деньги4.

К слову сказать, речь не том, что имеющихся на планете ресурсов в сочетании с солнечной энергией достаточно для экономического роста ad infinitum5. Эффективность использования ресурсов не может повышаться до бесконечности, да и преобразование солнечного света в энергию и биомассу немыслимо без физических ресурсов — земли, воды, индустриального сырья. Скорее всего, в ближайшие десятилетия возрастет потребность во всевозможных природных ресурсах. Нагрузка на почвы, леса, водоемы увеличится. Это, однако, не означает, что мы достигнем пределов роста. Более вероятно, что вследствие дефицита на рынках сырья ускорится переход к устойчивому способу производства, поскольку рост цен повысит эффективность использования ресурсов и активизирует поиск альтернативных материалов. В этом отношении кризисы всегда предоставляют возможность форсировать инновации. Ошибочно видеть будущее просто продолжением настоящего. Это касается и будущего индустриального общества, его ресурсной базы и способов производства.

Итак, в ближайшее время пределы роста будет определять не истощение источников энергии и промышленного сырья, а превышение допустимых экологических нагрузок на главные экосистемы: климат, почвы, моря и водоемы. Самая острая проблема — накопление в атмосфере парниковых газов, поскольку изменение климата имеет негативные последствия и для других важнейших экологических систем. Поэтому ядром устойчивой стратегии роста является декарбонизация экономики, «большой скачок» от ископаемой цивилизации к солярной. Параллельно нужно решить другие важнейшие проблемы: восстановить и обогатить пахотные земли, наладить снабжение растущего населения свежей водой, защитить морские экологические системы, сохранить многообразие видов. Ключ к этому — повышение эффективности использования ресурсов: рост благосостояния при понижении энерго- и ресурсопотребления. При этом речь идет не только об оптимизации производственных процессов, зданий, оборудования, транспортных средств и т.  д. Производство и потребление нужно сочетать таким образом, чтобы минимизировать потери сырья, воды, органической материи. Чем больше эффект синергии, тем меньше потребность в нетронутых ресурсах.

Томас Мальтус и неумолимая природа



Некогда, на заре промышленной эры, человечеству уже один раз показалось, что пределы роста практически достигнуты. В конце XVIII  в. английский священник, экономист и социал-философ Томас Мальтус пророчествовал, что сельскохозяйственное производство не в состоянии удовлетворить потребности быстро растущего населения. Неизбежно повышение цен на продукты питания и, как следствие,  — голод. Больше 1  млрд человек (а тогда население было примерно таким) Земля прокормить не сможет. В своем трактате «Опыт о законе народонаселения» Мальтус говорит о тех лишних, для кого не найдется столового прибора на «великой трапезе природы»: «Природа велит им уйти и не преминет сама исполнить это повеление».

Хотя последующий ход истории решительно опроверг рассуждения Мальтуса, они сохранили свою привлекательность до сегодняшнего дня. Это касается, в частности, представлений о четких пределах, которые «природа» ставит человеческой цивилизации. Перешагнуть их — это и значит совершить грехопадение, которое придется искупать страданиями и смертью. Возможности человека диктует природа, она предопределяет жизненное пространство, в котором вынуждено обитать человечество. Но что это пространство можно расширить благодаря человеческой изобретательности, Мальтусу и в голову не приходило. Он считал, что урожаи если и можно повысить, то крайне незначительно. В теории Мальтуса, как и у многих его адептов, кроется одна принципиальная ошибка: перенос статус-кво в будущее. Да и как мыслитель мог предвидеть революционные открытия Юстуса Либиха и его современника Грегора Менделя? Совокупность агрохимии и системного подхода к растениеводству радикально изменили сельское хозяйство, многократно повысив урожаи.

С момента публикации Мальтусом его мрачных прогнозов человечество выросло в 7 раз, пропорционально количеству потребляемых калорий на душу населения: классический пример «пределов роста». И если сегодня более 1  млрд человек недоедает, то причиной тому не нехватка продуктов питания. Люди голодают, потому что у них нет денег, чтобы купить еду, и потому что нерачительное хозяйствование во многих государствах долгие годы препятствовало развитию аграрного сектора. В тот же период энергопотребление возросло в 40 раз, мировая экономика — в 50. Только в XX  в. мировое население увеличилось почти в 4 раза: с 1,6  млрд до 6,1. Такого стремительного роста история еще не знала. Появились опасения, что нас ждет постоянный голод и критическая нехватка ресурсов. Но вместо этого неуклонно росла продолжительность жизни, а уровень жизни — прежде всего в высокоразвитых индустриальных странах — поднялся на неслыханную высоту: не вопреки, а благодаря увеличившемуся населению. Ибо большее количество людей в сочетании с современной техникой и повышающимся уровнем образования означает и больший экономический потенциал. В конечном итоге главная производительная сила — люди.

С ростом мирового населения до 9  млрд и выше будут обостряться и экологические проблемы. Опасность дестабилизации важнейших экосистем очевидна, и было бы легкомысленно не принимать в данном отношении никаких мер. Поэтому нам в самом деле нужен «план Б», предписывающий, как реагировать на кризисные явления — спад мировой экономики, нехватку воды, продовольствия, конфликты распределения дефицитных ресурсов. Этим должно заниматься ведомство кризисного менеджмента. Но наш «план А» должен преследовать цель избежать кризиса, минимизируя природопользование Модерна, но не отказываясь от него. Пределы роста, описанные Мальтусом, отодвинула первая научно-техническая революция. Сегодня индустриальное общество приближается к новым пределам: утрата многообразия видов и пахотных земель, дестабилизация климата, перелов рыбы, усиливающийся во многих регионах дефицит воды. Прежде всего необходимо найти разумное решение этих проблем. Допустимые нагрузки на Землю, пристанище человеческой цивилизации, не беспредельны. Беспределен человеческий изобретательский гений и умение выходить из кризисов при помощи технических, культурных и политических инноваций. И уж конечно, неисчерпаема солнечная энергия как источник постископаемого способа производства и образа жизни.

Тупики нулевого роста



Принцип «меньше значит больше» отдельным людям может принести счастье. Возможность распоряжаться своим временем, общение, приносящая удовлетворение работа зачастую определяют качество жизни не меньше, чем материальные блага. Но нулевой рост в Европе не выход, когда в остальной части мира наблюдается стремительный экономический рост. С поднимающимися нациями можно обсуждать любые вопросы, только не их «право на рост». Именно из-за этого потерпела крах климатическая политика после Киото1. Стоит экологии опереться на идею антироста, и она уже проиграла. Да и для окружающей среды совсем неплохо, если миллиарды людей вырвутся из нищеты, поскольку с ростом благосостояния растет и экологическая сознательность. Вместо того чтобы бороться с ростом per se2, как Дон Кихот с ветровыми мельницами, легче просто изменить тип роста. Если оперировать исключительно категориями увеличения или уменьшения ВВП, мы уйдем не в ту сторону. ВВП — это всего лишь денежная величина, которая ничего не говорит об экологическом следе, оставляемом национальными экономиками. Речь идет не о том, на какую сумму было продано товаров и услуг, вопрос в том, сколько ресурсов потребовалось для их производства, каким количеством вредных выбросов сопровождался процесс и какой вред нанесен биосфере. Поэтому экологи должны сосредоточиться не на увеличении или уменьшении ВВП, а на сырьевом аспекте экономики. Мы должны поставить своей целью не замораживание экономической деятельности на нынешнем уровне, а стремление к обнулению вредных выбросов. С экологической точки зрения нулевой рост бессмыслен, с экономической и социально-политической — порождает массу сложностей: отток капитала, эмиграция активных граждан, снижение темпа инноваций, эрозия инфраструктуры, обострение и без того непростых проблем в системе пенсионного обеспечения и здравоохранения. На фоне демографических перемен, конечно, нужно стремиться ослабить зависимость от роста как социальной сферы, так и частной жизни. Но из этого никоим образом не следует, что мы должны стремиться к стагнации или тем более к сокращению экономики.

Нынешний европейский долговой кризис со всей очевидностью продемонстрировал все безумие критики роста. Со страниц газет и в конференц-залах звучит призыв забыть о наваждении роста, а политики и широкая общественность только и думают, как снова ускорить экономический рост в охваченных кризисом странах. И «зеленые» тут не исключение. Дебаты об обществе за пределами роста далеки от реальности, в жизни же федеральное правительство подвергается критике за одностороннюю политику жесткой экономии. «Зеленые» и СДПГ в целом единодушны в том, что европейская политика кризисного периода, увы, не мыслит в категориях роста. Навязывать другим экономию — значит просто-напросто вызвать экономическую рецессию, резкий спад спроса, рост безработицы и бедности, утрату надежд на лучшее будущее.

Сильнее всего кризис бьет по молодому поколению. Миллионы остаются без работы, стабильных доходов, без материальных средств, позволяющих создать семью. Во многих европейских странах уже говорят о «потерянном поколении». В начале 2012  г. в Великобритании безработными были 22,5  % молодых людей в возрасте от 16 до 24 лет, во Франции — 23,3  %, в Испании и Греции у половины молодых людей не было работы! В Италии на тот же период времени 25  % граждан в возрасте до 30 лет не имели ни оплачиваемой работы, ни диплома. Эти удручающие цифры кричат о необходимости увеличивать инвестиции в образование детей и юношества, а также реформировать профессиональное образование. Вместе с тем очевидно, что профессиональные шансы этого поколения напрямую зависят от того, насколько европейским экономикам удастся добиться устойчивого роста. Распределение одной рабочей ставки на несколько человек (jobsharing), индивидуальное предпринимательство, работа на общественных началах, проекты, финансируемые из казны,  — весомые ответы на вызовы кризисных времен. И все же подобные меры не могут заменить возрождение производственного сектора.

Вопрос не в том, нужен ли Европе экономический рост, а в том, как усилить потенциал роста и в каком направлении двигаться: пытаться ли возродить старую модель роста или воспользоваться кризисом для того, чтобы дать толчок экологической перестройке городов, форсировать общеевропейскую энергетическую революцию, модернизировать транспортную инфраструктуру и запустить масштабные экологические научно-исследовательские и опытно-конструкторские программы?

Германии продолжительный нулевой рост не сулит никакого блаженства. Одновременно решать проблемы демографии, понижать до приемлемого уровня государственные долги, давать образование, обеспечивать рабочие места миллионам молодых иммигрантов, да еще сохранять социальную сферу в дееспособном состоянии — в любом случае крайне непросто. И практически невозможно, если экономика стагнирует или сокращается. Налоговые сборы государства так же зависят от экономического роста, как и финансирование социальной сферы. Широко распространенный подход jobless growth не оправдал себя на практике. Взаимосвязь экономического роста и занятости не разорвать, тут ничего не изменилось. Осенью 2012  г. занятость в ФРГ достигла пика. Вопреки общепринятому мнению число договоров, предусматривающих социальные выплаты работодателем, в последнее время росло быстрее, чем количество неполных ставок за минимально допустимую законодательством заработную плату (minijobs). С 2005  г. число работников, имеющих социальную страховку, увеличилось с 26  млн до 29  млн. Правда, этот прирост почти полностью объясняется увеличением неполных ставок1. Даже если сам рост — это далеко не райские кущи, то нулевой рост и вовсе означает чрезмерный экономический и политический стресс, сопровождающийся острой борьбой за распределение. Можно убедить себя в том, что при помощи жесткого перераспределения капитала «богатых» нам удастся еще какое-то время сохранять средний уровень жизни. Но ни одно общество не покроет будущие издержки, просто перераспределяя богатства. Рано или поздно (а скорее рано) наступит момент, когда общество начнет проедать то, что имеет. К чему это приводит, можно было наблюдать в ГДР в 1989  г.

Не в последнюю очередь экономический рост стимулируется обновлением основного капитала. Внедрение технических инноваций происходит прежде всего в периоды экономического роста, когда активно инвестируют в новые заводы и оборудование. Как правило, новое производственное оборудование с экологической точки зрения более безопасно и менее ресурсоемко, чем устаревшее. Во время экономической стагнации уменьшаются и инвестиции, а соответственно, замедляются и темпы развития национальной экономики. Это касается не только предприятий, но также частных домохозяйств и государственного сектора. При нулевом росте или в период спада личные домохозяйства также вкладывают меньше средств в санацию зданий, бытовую технику, транспортные средства и т.  д. Старые машины и технику не меняют на новые, экологически более чистые. Государственные инвестиции тоже в конечном счете зависят от темпов роста экономики: если динамика ослабевает, уменьшаются налоговые сборы, а социальные выплаты растут. В результате сокращаются и государственные инвестиции, этому во многом способствует увеличение государственных займов. Следовательно, замедляется обновление общественной инфраструктуры, зависящее от государственных инвестиций (по крайней мере от государственных субсидий). Это касается городского, регионального и федерального общественного транспорта, экологического переустройства городов, поддержки научных проектов и т.  д. Во всех этих областях для решения экологических проблем необходимы громадные вложения. Если вы, например, хотите транспортировать грузы по железным дорогам, вам придется расширить сеть железных дорог и модернизировать железнодорожные технологии. Если хотите понизить энергопотребление зданий, придется сочетать государственные программы с частными инвестициями. Проверено: чем интенсивнее динамика роста, тем быстрее обновляются жилой фонд, транспортные системы, инженерная продукция, промышленное оборудование и бытовая техника. Важно, чтобы в процессе обновления ресурсоемкость понижалась быстрее, чем росло потребление. Без такого инвестиционного и инновационного рывка мы не избавимся от старого оборудования, старых производственных способов и структур и в целом — от негативного экологического баланса. Двигаясь в направлении «меньше того же самого», можно, конечно, отодвинуть катастрофу, но не предотвратить ее. Для этого необходим устойчивый рост экологических инноваций, благодатной средой для развития которых является динамично развивающаяся экономика.

Расхожее мнение о том, что рост доходов и покупательной способности еще никого не сделал счастливее, похоже скорее на самовнушение, вызывая в памяти басню о лисице, для которой виноград чересчур кислый просто потому, что слишком высоко висит. Ничего удивительного, что в пору кризисов и неуверенности в завтрашнем дне преобладает потребность в стабильности и устойчивости социальных доходов. Страх социально деградировать затмевает надежды на лучшее будущее. Не стоит придавать этим настроениям слишком большого значения, считая их увертюрой к обществу за пределами роста. Связь между экономическим ростом и уровнем жизни сохраняется и в богатых странах, при условии, что плоды роста не монополизированы немногочисленными счастливчиками (happy few). Журналисты всегда спрашивают успешных и богатых людей: «Что для вас значат деньги?» Те, кто поумнее, отвечают: «Свободу». Это относится и к большей части населения. Повышение доходов расширяет наши возможности в выборе образа и места жительства, кроме того, во многих отношениях делает нас более независимыми, обеспечивает жизненный комфорт, дает больше удовольствий, гарантирует лучшее образование для детей и, в конце концов, при наличии крепкого здоровья продлевает жизнь. Состоятельные граждане пополняют государственную казну, платя более высокие налоги, финансируя тем самым культуру, образование, социальное страхование — «вещи», высоко ценимые и постматериальной буржуазией.

Утверждать, что деньги не приносят счастья, значит слегка лукавить. Для тех, кто экономит каждый евро и готов на любую работу, лишь бы свести концы с концами, подобная мудрость звучит дешевым утешением. То, что деньги сами по себе не приносят счастья, уже ближе к истине, хотя это отнюдь не ново. Те, у кого уже все есть, могут соловьем заливаться про мудрое ограничение — для большинства людей на этой планете повышение материального уровня жизни не утратило актуальности. И для наших состоятельных средних слоев характерен вовсе не отказ от удовольствий общества потребления, а более рафинированный стиль потребления. Новое направление — это не «больше и больше», а лучше, красивее и индивидуальнее. Fair trade и «био» — часть экологически просвещенного гедонизма, как и роскошные спортивные велосипеды, гибридные автомобили, каршеринг, аренда жилья в экодомах, йога и фитнес-клубы. Экологический след при таком образе жизни становится гораздо больше уже хотя бы потому, что люди занимают более просторные жилые помещения, чаще летают, не отказывают себе в бытовой технике, в отличие от тех, кто зависит от системы «Хартц-4»1, кого угнетают куда более насущные проблемы, нежели заботы об экологии. Я далек от того, чтобы хулить образ жизни LOHAS2, это в той или иной степени и мой образ жизни. Но не нужно строить иллюзий, внушая себе, будто зеленый гедонизм — убедительный ответ на экологический кризис. Без революции в промышленном производстве, энергетике, сельском хозяйстве и т.  д. образ жизни экологического Модерна более невозможен.


3.  Неуютности модерна3




Куда ни брошу взор, повсюду лишь тщета.

Один храмину строил, другой назавтра снес.

Приставлен будет к стаду послушный верный пес

Там, где растут сегодня большие города.

Сгниет все, где доныне сияет красота.

Судьба вельможи та же: могила, прах, навоз.

Нет ничего, что б ветер в безвестность не унес.

И баловню фортуны вдруг стон кривит уста.

Каталог: img -> pdf
img -> Галина Шаталова Здоровье человека. Философия, физиология, профилактика
img -> Основные результаты научной деятельности
img -> Внутриполостная фотодинамическая терапия рака мочевого пузыря и аденомы предстательной железы 14. 00. 40. Урология
img -> Экстрапинеальный мелатонин в процессе старения 14. 00. 53 геронтология и гериатрия
img -> Г. А. Макарова к пс н., директор Института консультирования ппл
pdf -> Руководство для пациентов по анализу крови! Ценность книги заключается в абсолютном приближении к пациенту искусства диагности
pdf -> Леваниями возможно быстрее трансформировались в конкретные политические решения
pdf -> Факты о легких


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   32


База данных защищена авторским правом ©zodorov.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница