Рифмуется с радостью Размышления о старости



страница1/20
Дата29.09.2017
Размер0.99 Mb.
Просмотров81
Скачиваний0
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

Рифмуется с радостью

Размышления о старости





Что юность? –

Первый рейс туманными морями,

Отбор семян… Неведомый искус.

Что старость? –

Светлый сад, наполненный плодами,

Доставленный благополучно груз.



А. Солодовников.

Оглавление

Увещание монахине Серафиме

к оглавлению

Хорошо ли умереть молодым

к оглавлению

Болезнь или закономерность?

к оглавлению

Старость – возмездие?

к оглавлению

Традиции и тенденции

к оглавлению

Пенсия: право или милость?

к оглавлению

Копить на старость

к оглавлению

Простите меня, я жалею старушек…

к оглавлению

Никогда не сдавайся!

к оглавлению

Эх ты, недотепа…

к оглавлению

Tempora mutantur…

к оглавлению

О пользе чтения мемуаров

к оглавлению

Бессознательное не стареет

к оглавлению

Поезда с гусями

к оглавлению

Умному всё полезно

к оглавлению

У старости есть собственная доблесть

к оглавлению

Побеждается естества чин

к оглавлению

Да здравствует свобода!

к оглавлению

«Вот скоро настанет мой праздник»…

к оглавлению

Врата вечности

к оглавлению

P.S. Святитель Григорий Богослов. Увещательная песнь.

Литература


Вместо предисловия

Увещание монахине Серафиме





Как победить, преодолеть тревогу?

Где скрыться от смятенья моего?

Бог милостив – и больше ничего

Не скажешь. Все, как есть, вверяю Богу.



Мария Петровых.

Моя дорогая!

Когда мы касаемся этой темы, я изо всех сил стараюсь выступать адвокатом старости; как ты, очевидно, поняла, пытаюсь ободрить не только тебя, но и себя, сосредоточиться на хорошем и постараться не трусить: «боящийся несовершен в любви»1 к Богу: старость включена в проект Создателя, значит, она не может быть просто тягостным придатком предыдущей жизни, но имеет свою цель, свое значение и уж тем более не должна обернуться пыткой, злом, мукой для человека.

Страх перед старостью свойствен всем людям, во-первых, потому что за ней следует смерть. Пуще же смерти пугает перспектива потери сил, беспомощности, угроза стать обузой для окружающих. Собственно, все совершают одну и ту же ошибку, судя о будущем с позиций сегодняшнего дня: думают, что физические возможности иссякнут, а желания останутся те же, что прежде. Однако, согласись, в 60 лет юношеские подвиги не только не привлекают, но и в голову не вступают; нас давно оставили помыслы, скажем, сплавать за буйки в море, встретить рассвет в день рождения, работать на огороде шестнадцать часов кряду, пройти лесом двадцать километров, гонять с бешеной скоростью, сама за рулем, в автомобиле. А вспомнить детские мечтания: двести раз пропрыгать со скакалкой, выиграть турнир в классики, обогнать Вовку на велосипеде… слава Богу, фантазии наши корректируются в соответствии с возрастом.

Далее, отдадим себе отчет: грядущее скрыто от нас, как, впрочем, и завтрашний день; опасения наши химерические, игра воображения. Мы примеряем к себе чужие болезни в силу дурной привычки: минуя настоящее, находиться в прошлом или будущем: вдруг со мной случится инфаркт, как с Верой П.? Или рак, как с Галиной А.? Потом вспоминается соседка Люба, пораженная артритом, который годами прогрессировал, полностью обездвижил ее и довел до могилы; потом предсмертное состояние мамы, ничего не понимавшей, никого не узнававшей; тогда впадаешь в страшное беспокойство: мы с ней одной крови, гены, наследственность, кошмар! Трагизм продолжает нарастать, и забываешь вовремя спохватиться: тут действует враг, ему куда как наруку зацепить наш разум и держать в когтях, мучая бесплодными тревогами, лишая покоя, радости и доверия Творцу.

Казалось бы, ну старость, глупо ее бояться, ведь страшатся таинственного, загадочного; мы же постоянно, много лет видим перед собой различные ее варианты и, надеюсь, делаем полезные выводы. Например, удивляет мать К, она близка к 90, но к концу, похоже, вовсе не стремится, не готовится: давно отказавшись от всякой деятельности для монастыря, тщательно следит за здоровьем, горстями принимает лекарства, подолгу спит, выходит только в храм, еду носят в келью, но гуляет, когда позволяет погода, дышит свежим воздухом, время от времени просится в больницу, где ее взбадривают капельницами и инъекциями. А вот мать Макария даже в середине девятого десятка, хотя хвори одолевали, ноги отказывали, сердце еле билось, все-таки старалась держаться по-монашески, приносить пользу, читала неусыпаемую псалтирь, даже ночью, часто плакала о грехах и просила прощения за свою слабость и бесполезность.

Помнишь мать Елену: совсем обычная симпатичная старушка, именем Елизавета, она прожила тяжелейшую жизнь: в конце войны, всё продав, отправилась в чужой город, где муж лечился после ранения, выходила его, поставила на ноги, а он ушел к другой; всю душу вкладывала в детей, а они выросли безбожниками и сластолюбцами, единственный внук обретался большей частью в тюрьме; словом, утешение она находила только в храме, в молитве, помнишь, как стояла на службе, слегка наклонившись вперед, не шелохнувшись, вся внимание. Она больше всех заботилась о нас, городских кулёмах, мало способных к физическому труду, искала чем помочь, по осени созывала деревенских копать нашу картошку; недели за две до смерти перебралась в монастырь, ее постригли, сияла восторгом и благодарностью, скончалась тихо, кротко, Господь избавил от мучений, хотя болезнь, рак брюшины, располагала к болям и мы вызывали врача, готовились добывать обезболивающие наркотики.

Помнишь мать Нину; она давно, в советское время, получила от приходского священника-монаха постриг, жила рядом с храмом, но в монастырь не пошла, вела свое хозяйство; женщина ндравная, угрюмая, темперамента флегматического, с суровым характером, любила, казалось, одну лишь такую же своенравную громадную корову Жданку. Однажды вышла во двор за дровами и упала у поленницы: удар, паралич, лежала две недели, теперь уж на полном нашем попечении; каялась молча, кивала и роняла слезы, завещала небольшие скопленные деньги на ремонт купола и тихо, кротко отошла. А помнишь, как хоронили? Гроб, припасенный ею задолго, хорошо просох, его легко несли сами сестры, проводы получились лучше не бывает. Тогда мы пять гробов на всякий случай закупили и положили на чердаке.

А мать Маргарита, которую мы месяцем раньше забрали от ее сестры и привезли в обитель; она хворала, поэтому не имела сил собраться, только икону любимую сняла со стены, «Всех скорбящих Радость»1; в монастыре ее одели в форму, и, будучи женщиной, она от этой святой красоты поправилась, стояла все службы. Однажды после ужина подошла в свой черед к священнику под благословение и вдруг стала оседать, падать; успели подхватить, посадили на стул и так отнесли в келью; доктора отвергла, болела те же две недели и скончалась – в день памяти иконы «Всех скорбящих Радость».

Ну и Татьяна Л., справочник по истории прихода, кладезь юмора, оптимизма и христианской радости; деревенская, никуда дальше областного центра не выезжала, всю жизнь работала в колхозе: дояркой, телятницей. Верующая с детства, она всегда жила со Христом и смерти нисколько не боялась, наоборот, просила благословения помереть, устала, всего один год оставался до 90. Великим Постом в воскресенье приложилась ко всем иконам, причастилась, а на рассвете вторника тихо вышла из дома, никто не услышал, присела на крыльцо и отдала Богу душу.

Последняя наша утрата – мать Афанасия, не дожившая до 60; заболела еще в миру, страдала долго и тяжко, кротко терпела, каялась и благодарила тех, кто помогал ей, считала великой милостью, что Господь сподобил прожить в обители целых восемь лет, за которые она многое постигла и всему научилась; как достойно и красиво несла она монастырские послушания! Утешить в разлуке может только надежда на встречу там, в будущей жизни, но как заменить ее здесь, единственную и неповторимую?

Ты привыкла быть полезной, тебе больно и помыслить, что когда-нибудь придется обременять кого-то своей недужностью, ожидать, да еще может и просить чужой помощи, короче, потерять независимость; это унизительно. Замечаешь, слова эти – «независимость», «унизительно» – не нашего, не православного лексикона? Расслабленного друзья не только тащили, крышу разобрали, чтоб донести до Христа! Получили они свою часть у Бога, как думаешь? Так ли уж прочна грань между тем, кому помогают и тем, кто помогает?

Мать Севастиана рассказывала, как еще в советское время пришлось ей, по завещанию покойной матери, досматривать схимницу, начинавшую монашеский путь в дореволюционном монастыре; осторожная и подозрительная, старица поначалу всякую помощь властной рукой отвергала, но после второго инсульта совсем лишилась сил, вынужденно позволяла переворачивать себя, мыть и кормить, каждый раз целовала руки своей хожалки и всё плакала, сперва, говорила мать Севастиана, вроде «от гордости», а после уж вроде из благодарности.

Зависимость от чьей-то милости самое мощное средство для смирения, согласна? «Когда ты был молод, то препоясывался сам и ходил, куда хотел; а когда состаришься, то прострешь руки твои, и другой препояшет тебя и поведет, куда не хочешь»1. Эти слова Спасителя, адресованные апостолу Петру, пророчествуют его насильственную смерть, но позволительно толковать их применяя и к старости, почти всегда осложненной утратой самостоятельности и свободы; тело, которое прежде только использовалось и пренебрегалось, теперь во весь голос заявляет о своих правах – болью, скованностью, одышкой, изнеможением. Великие подвижники, в частности и твой небесный покровитель преподобный Серафим, призывали без раздражения относиться к человеческим немощам, в том числе к собственным, и в должной мере заботиться о своей плоти. К тому же ее дефекты внутреннему развитию не препятствуют, даже наоборот, бывает, что телесный ущерб компенсируется духовным приобретением, например, святитель Лука (Войно-Ясенецкий) последние пять лет своей долгой жизни (1877 – 1961) был полностью слеп; но именно в эти годы стала особенно сильна его молитва: обращаясь к нему, верующие исцелялись от самых тяжелых болезней. Святые, страдая, обретали ясность духовного зрения, удостоивались дара прозорливости; начала и концы открывались им в непрерывной связи. А с утратой телесной свободы даруется свобода иная: независимость, самостоятельность мышления: теперь не не боишься выглядеть «белой вороной», не ведешься на всякую сентенцию, а рассмотрев ее с позиций личного опыта, избегаешь смущения и остаешься непоколебим, как говорили отцы, мирен. Много приятного в старости, если научишься нести тяготы возраста с спокойным достоинством, или, иными словами, со смирением.

Православным глубоко чужда западная тенденция «посвящать свои болезни Господу», тем более возводить собственные страдания в степень искупления бедствий и грехов других людей; вряд ли кому из нас придет в голову, поскользнувшись на дороге в Церковь, подумать: «Иисус тоже падал под тяжестью креста». Нам свойственно, когда больно, плакать о своем малодушии и умолять Его о помощи; мало ли глупостей натворили мы в юности, коли покаялись, Господь простил, но важен финал, конец пути, «терпением вашим спасайте души ваши»2, «претерпевший до конца, спасется»3. Терпеть значит принять волю Божию, преодолевая собственные дурные склонности, проявить послушание, донести крест жизни до конца и – может быть! – получить награду. Способность человека радоваться всему, что дает Господь, и есть счастье, как сказал один священномученик, расстрелянный в 1937 году.

Помнишь слова владыки Антония Сурожского о горькой женщине, которая, увлеченно повествуя о своих несчастьях и обидах, показала на колючки чертополоха: «вот вся жизнь!»; между тем за кустами голубели горы, за горами сверкало море, и все вокруг сияло теплым летним светом… она же, как многие, видела лишь колючки. Чем не монашеское делание: всегда и во всем находить позитивную сторону и всякую проблему считать лишь поводом для борьбы – с собой, конечно с собой.

Всем знакома трясина уныния, порождаемого эгоизмом, ропотливостью, неблагодарностью Богу; психологи применяют термины «невроз», «стрессовое состояние» и даже «катастрофичность мышления»; доказано, что злоупотребляющие подобными настроениями в два раза чаще подвергаются старческому маразму! Мы и из святых отцов знаем: вредно осуждать других и жалеть себя, а также поддаваться печальным думам, мрачным идеям и горестным фантазиям; подобно тому как воздерживаются от курения и пьянства, следует воздерживаться от безотрадных, тоскливых помыслов, приводящих к пропасти отчаяния, греховного, поскольку оно, затмевая уверенность в Божией милости, препятствует нашей молитвенной связи с Ним и всецелой преданности Его воле.

В монастыре всё способствует здоровому образу жизни, то есть вероятность превратиться в развалину у нас гораздо меньше, чем у мирских. Ритм устава вынуждает рано вставать, двигаться, трудиться, делать поклоны, напрягаться – деятельная жизнь чрезвычайно приветствуется современной медициной. В меню нашем преобладают общепризнанно полезные продукты: овощи, бобовые, растительное масло, рыба взамен мяса. Профессор Кроуфорд, директор Лондонского Института химии головного мозга и питания человека, пришел к выводу, что мяса и трав недостаточно для развития интеллекта; наши предки эволюционировали в человека разумного именно тогда, когда стали селиться по берегам морей и рек и употреблять в пищу много рыбы.

Ученые, объективно, то есть без намерения пропагандировать посты и прочие телесные подвиги, установили, что все поводы к выносливости, на их языке стрессовые факторы, например голод, жара, холод, способствуют сохранности мозга, потому что в этом случае организм запускает мощный механизм восстановления и «ремонтирует» клетки, поврежденные старением; получается, аскетические ограничения поддерживают не только дух, но и тело. Опять-таки ученые обнаружили такую безотказную защиту от старения, как медитация, по-нашему молитва, когда органы чувств максимально отключаются от внешних раздражителей, от ворохов информации, словом, от повседневности с ее преимущественно негативными сигналами.

Оглянемся вокруг: стариковское одиночество в монастыре не грозит; событий сколько угодно, поскольку сосредоточены главным образом на событиях внутренней своей жизни, дел тоже полно на всякий возраст, скучать не приходится, есть храм, богослужение, сад, библиотека; у Христа за пазухой живем – мы богатые, мы счастливейшие люди! впору нам, как той старушке из анекдота позапрошлого века, с умилением вздохнуть: «да будет Господь Бог вознагражден за все милости Его ко мне».

Мы опытом знаем, что внешний человек тлеет, по апостолу, зато внутренний со дня на день обновляется1: несомненно, разум, освобождаясь от пустяков, проясняется, сердце от многого покаяния смягчается, немощь учит понимать чужую боль и ценить всякое добро, снисхождение, благодеяние; никакого смысла нет стенать перед зеркалом и считать болячки. Форсированное внимание к своему состоянию, давлению, стулу, аппетиту губительно: обременяя помыслы, оно само по себе лишает свободы и убивает; в конце концов каждый волен выбирать: промысл или атомы, сказал непросвещенный язычник Марк Аврелий.

Поддаваясь страху, воображая, что рушатся основы нашей жизни, мы теряем способность влиять на собственное развитие; остается лишь капитулировать перед слепой силой природы. Но размыслим без паники: ведь ступить на непроторенную тропу, узнать что-то новое, доселе не изведанное, должно быть интересно и увлекательно. «Старюсь, – мне представляется, что время сделалось торопливее! – писал святитель Игнатий. – Спешит, спешит!.. Остановись! Дай нам вглядеться в себя и подробнее узнать волю Божию, приготовить себя к вечности, как к вечности!». Короче, в какой-то момент подается сигнал: теперь не до игрушек, пора стать строже к своим «шалостям», сконцентрироваться на главном.

Наука придает важное значение мнениям субъекта о своих возможностях и способностях; то есть если с уверенностью ожидать одряхления, склероза, притупления эмоций, атрофии ума, то есть маразма, можно не сомневаться, что все сбудется; называется «выученная беспомощность». Ни в коем случае нельзя признавать себя развалиной! Наоборот, нужно мобилизоваться и противостоять пагубным стереотипам.

Самый страшный страх, который, видимо, невозможно преодолеть, – страх перед болью, страданием; нет человека, который, даже старея спокойно и радостно, не испытывал бы тревоги при мысли о финальных мучениях от рака, инсульта, инфаркта. Искупление через муки еще можно понять: говорят, когда нет добрых дел, ангел-хранитель предъявляет Христу чашу страданий своего подзащитного. Но вот спасительность страдания – самая трудная тайна христианства: не «искупительность», а именно «спасительность». Потому что в духовной победе над ним, в духовном «претворении» страданья совершается духовный рост человека, вхожденье его в другое измерение», – говорил о. Александр Шмеман.

Многие святые вынесли великие предсмертные муки; толкования различны: может, святые пастыри терпят за грехи своих чад, может, для примера нам грешным; знаем одно, Господь не посылает креста выше сил человеческих, поэтому слабым и малодушным вроде нас такие испытания, вероятно, не грозят.

Молодые всё время чего-то ждут: праздника, подарка, весны, а старенькие все подарки уже получили, напраздновались, им теперь все времена года нравятся и каждый день в радость. Вообще-то «в монахе, каких бы лет он ни был, постоянно встречается и старец, и юноша; он похоронами всего личного возвратился к юности» – заметил, ты не поверишь, Герцен. Вот юными бы и войти в новую жизнь, ведь не умирать же в самом деле готовимся! А собираться потихоньку надо, в разуме и спокойствии, в любви и надежде.

Священное Писание недвусмысленно считает долголетие воздаянием за добродетель1; с возрастом обостряется восприятие жизни как драгоценного дара Божия; за всякий дар надо благодарить, всякий дар нужно с ответственностью хранить и приумножать, радуясь предоставленной возможности в чем-то еще покаяться, что-то еще увидеть, понять и исправить. Недаром замечательный самобытный старец Феофан Новоезерский, оставивший яркие, живые воспоминания, признаваясь в «греховной горести» юных лет, среди великий благодеяний считал терпение Создателя, Который даровал ему время, довольное для покаяния, спасал «в смертных случаях», и сохранил «до старости и престарения».

Иногда, говорят, в конце приходит самое главное утешение, ради которого живут монахи: вожделенный, сладостный дар чистой благодатной молитвы. Помнишь стихи сестры нашей монахини Л.:

Там


в покое

в его глубине

ты в мгновенье вмещаешь вечность,

как прозрачная бесконечность

в сердце с Богом наедине.

Там


во мраке

таинственной тишью

слышишь зов – поглощаешь мыслью.

Только это зовется жизнью,

Царством Света в небесном дне…

к оглавлению

Хорошо ли умереть молодым





…Всё осмотрительность – она всю жизнь его водила за нос.

А он ей верил, как безумец, этой лгунье, что смеялась:

«До завтра подождешь. Еще вся жизнь осталась впрок».

И сколько он порывов обуздал в себе отказом

От радости возможной, и его безмозглый разум

Все упущенья днесь высмеивают в нем.



Константин Кавафис1.

Мало кто думает о старости, никто не готовится к ней, хотя всякому желательно прийти к финишу достойно, красиво, без страха, стыда и бесплодных сожалений. Болезни и немощи представляются отвратительными, особенно тому, кто, в силу односторонности мышления, «звучит гордо», воображая себя независимым и свободным и надеясь оставаться таким вплоть до визита костлявой; путь таковых обычно завершается «гражданской панихидой» в морге больницы.

И то сказать, наблюдая стариков, редко приходится любоваться ими, они какие-то неправильные: то слишком молчаливы и скучны, то чересчур болтливы и навязчивы, потом некрасивы, плохо одеты, пришибленные, взгляд колючий, затравленный. Старым не прощают ничего, ни жалкого вида, ни болезней, ни угрызений совести, которые они вызывают, ни, в особенности, претензий и поучений типа «яйца курицу не учат» и «вы будете как мы». Не хочу становиться таким, не хочу, не хочу!

В юности все хоть немножко Д’Артаньяны, Растиньяки, обещающие со временем стать главными ну если не на всей планете, не в стране, то хотя бы в данном городе. Плюхает по дороге автомобиль «Ока», консервная банка, на заднем стекле плакат: «когда вырасту, стану кадиллаком!». Так и люди способны, подобно низенькому капитану Тушину в «Войне и мире», воображать себя великанами; оно бы не страшно, беда, если они способны лишь мечтать, годами пребывая в вымышленном мире, в своей утопии, беседуя с собой, фантазируя интересные ситуации, битвы, романы, как в театре.

На пороге совершеннолетия завоевателям кажется, что мир только их и ждал, чтобы лечь к ногам победителей; раздувая ноздри, они строят грандиозные планы:

Но чем внимательней, твердыня Нотр-Дам,

Я озирал твои чудовищные ребра,

Тем чаще думал я: из тяжести недоброй

Когда-нибудь и я прекрасное создам…

И как мало тех, кто подобно автору этих строк (О. Мандельштаму) измерял цену успеха количеством повседневной каторжной работы, принудительной усидчивости. И. В. Гете (1749 – 1832) в конце очень долгой жизни не насчитывал и месяца, прожитого в свое удовольствие; всякое увлеченное служение тесно связано с напряженным трудом. Один ученый советовал ученику поменьше общаться с людьми, чтобы не отвлекаться от занятий; сам он повесил на двери своей квартиры табличку: «Профессор Н. Я. Н. Никогда никого не принимает. Просьба не звонить и не беспокоить». Знаменитый биолог Н.И. Вавилов (1887 – 1943) с 16 лет приучил себя спать не более пяти часов в сутки, также и Н.В. Тимофеев-Ресовский (1900 – 1981), которому в самом начале научной деятельности стало обидно «проспать треть жизни». Митрополит Питирим (Нечаев), почти всю жизнь (1926 – 2002) интенсивно работавший в Церкви, обходился четырьмя-пятью часами для сна и призывал к тому же своих сотрудников.

Но большинство – успею! Всё впереди! Танцуй пока молодой! Когда еще и погулять, повеселиться! Молодость ветрена, неустойчива, податлива на грех; заигравшись, иные не замечают, что от беззаботной юности, миновав зрелость, перескочили прямо к старости; главный ее симптом – поздно! поздно учиться, поздно что-то начинать, поздно меняться. Перелом наступает где-то к сорока годам, когда уже ясно, что проиграл, опоздал, упустил, и вот-вот отнимут то, чем я еще не наелся, не упился, не надышался; «о, не лети так, жизнь!» (Л. Филатов). Вот тут любят многозначительно уронить «я не доживу», когда речь зайдет о пенсии, цитировать Достоевского: «дальше сорока лет жить неприлично, пошло и безнравственно»; однако кто это говорит? герой «Записок из подполья», личность довольно омерзительная.

Совсем наоборот, как раз к сорока годам, как правило, человек созревает и его творчество принимает новое направление, иногда совершая крутой поворот, например как в судьбе Гогена, Дебюсси, Ле Корбюзье. И то сказать, если упереться в сорокалетие, А.-М. Ампер не сформулировал бы закон электродинамики, носящий его имя, Р. Кох не открыл бы туберкулезную палочку, П. Кюри радиоактивное излучение, В.-К. Рентген рентгеновские лучи; Л. Дагерр не изобрел бы фотографию, а Г. Даймлер двигатель внутреннего сгорания; Х. Колумб не нашел бы Америку, А.В. Суворов не взял бы Измаил, а Ф.Ф. Ушаков о. Корфу; А.Н. Бакулев не приступил бы к кардиохирургии.

Мы остались бы без «Робинзона Крузо» Д. Дефо, «Снежной королевы» Х.-К. Андерсена, «Отверженных» В. Гюго, «Обломова» И. А. Гончарова, «Мастера и Маргариты» М.А. Булгакова, не услышали бы «Кармен» Ж. Бизе, «Кольца Нибелунгов Р. Вагнера, «Риголетто» Дж. Верди, не увидели бы портретных шедевров Ф. Гойи, «Скалы в Бель-Иль» К. Моне, «Купчихи» К. А. Коровина. Оборвись жизнь Меншикова (1673 – 1729), скажем, в битве под Полтавой, не пересмотрел бы Александр Данилович свои беспутства и подлости, не раскаялся бы, не смирился в настигшем бесчестье, не построил бы церковь в Березове, не оплакал бы свои грехи.

Подлинность желания «умереть молодым» легко выводится на чистую воду серьезной болезнью или подозрением на серьезную болезнь: когда грозит смерть во цвете лет, тогда-то и познается ценность бытия, тогда-то и охватывает острая любовь к жизни и старики видятся счастливыми избранниками беспощадной судьбы. На самом деле все хотят жить долго, но никто не желает стареть; наука неустанно трудится в этом направлении; одна из последних сенсаций – открытие голландскими учеными «генов Мафусаила», оберегающих организм от хронических разрушительных недугов; дело за малым: определить состав белков, вырабатываемых благодаря этим генам, на их основе создать эликсир и с его помощью оставаться на земле до двухсот и более лет.

«Лечиться в шестьдесят лет! – возмущается Дорн в «Чайке» Чехова. – «И в шестьдесят лет жить хочется», – оправдывается Сорин. – «Лечиться в шестьдесят лет, жалеть, что в молодости мало наслаждался, это, извините, легкомыслие» – заключает доктор. Видимо, большинство населения планеты разделяет подобное легкомыслие: в 1900 году только один человек из ста доживал до 60, а теперь этот рубеж пересекает один из десяти; процент пожилых, старше 65, на планете всё увеличивается; правда, не только благодаря успехам медицины и улучшению пресловутого качества жизни, но и за счет снижения рождаемости в странах европейской цивилизации.

М. Жванецкий в 1966 году троекратно прокричал в дневнике: «я не хочу быть стариком!»; а в марте 2009 написал: «О Господи! Прости!.. я бы не сел в автомобиль, я б сына не увидел, не посадил бы за стол сто человек… я бы прохладу летом не включил, не знал компьютера. И не узнал свободы… я не прочел бы Оруэлла, Ницше, Пруста… себя бы не прочел… Что делать? За продолжение жизни мы платим старостью…».

Многие только на склоне лет узнают материальный достаток; у нас провинциальные старушки даже в период массовых причитаний о кризисе, инфляции и дороговизне, уверяли: «мы никогда так хорошо не жили!»; пенсии невелики, но они есть и понемногу растут, потом, картошка, овощи свои, да можно заработать, продать цветы, укропчик с огорода. Наши женщины, оставив позади девичьи глупости, перестрадав и помучившись, накапливают такой запас прочности и силы, что именно старость, когда всё наконец просто и ясно, становится для них источником покоя и душевного комфорта. «В России надо жить долго!» – часто повторяют эту фразу, в разных контекстах, но смысл один: интересно, не скучно у нас, можно дожить до всего, вплоть до совсем неожиданного, как например крушение коммунизма.

Ну, разумеется, нет в мире совершенства: в молодости путешествия лимитировались железным занавесом, потом безденежьем, а теперь запрещают болячки. Раньше только в иностранных книжках читали об изысканных деликатесах; теперь же вот они, впридачу к шикарным напиткам, ан ни выпить, ни закусить, потому что бунтует у кого подагра, у кого гипертония, у кого печень, у кого поджелудочная.

Короче, если считать, что счастье заключено в крепком здоровье, материальном благополучии и сексуальных приключениях, старость действительно ужасна. Взять хоть пословицы, так сказать, крупицы народной мудрости:

Старость не радость, а пришибить некому.

Старость – увечье, старость – неволя, от старости могила лечит.

Старого учить что мертвого лечить.

Старые дураки глупее молодых.

Век дожил – ума не нажил.

Борода уму не замена.

Седина в бороду, бес в ребро.

В старой кости сугреву нет.

Однако есть и другие, более, так сказать, позитивного направления:

Старый ворон мимо не каркнет.

Старого воробья на мякине не проведешь.

Стар да умен – два угодья в нём.

В чем молод похвалится, в том стар покается.

У Даля: молодость не без глупости, старость не без дурости.

От старых дураков молодым дуракам житья нет.

Кабы снова на свет родиться, знал бы, как состариться.

В сущности, о старости никто достоверно ничего не знает, прежде всего потому, что она у каждого своя. С ап­ломбом заявляют, например: «старость – отсутствие желаний» или, еще пошлее, «трагедия старости не в том, что стареешь, а в том что душой остаешься молодым»; в чем, собственно, трагедия, если душа молода; разве в утрате телесных возможностей для осуществления соответствующих желаний? Так ведь перспектива развития как раз и указывает: пора подумать о душе! «Человек жил и дожил до старости: сюжет интересный, даже фантастический; в самом деле, в том, чтобы дожить до старости, есть фантастика – ведь я мог и не дожить, не правда ли?» – писал Ю. Олеша.

Правда, ведь умирают и младенцы; святитель Григорий Нисский продолжительность земного пребывания человека объясняет действием Промысла: если человек восприимчив к божественной благодати, он стремится ко благу и совершенствуется, духовно взрослеет; но рождаются на свет и слабые, не способные противостоять соблазнам мира; Господь, предвидя их будущее, попускает им умереть в детстве или отрочестве, чтобы не усовершиться во зле и чистыми взойти на Небо.

Старость у всех разная, как и молодость; часто цитируют тургеневское: «вошел старик лет пятидесяти»; у него же Лаврецкого называют стариком в 43 года. Великий князь Константин (1779 – 1831), брат императора Николая I, в 46 лет жаловался «стар уже стал, дряхл», но ведь и умер в 52; а Гоголь (1809 – 1852), чей век оказался еще короче, уже в 30 лет ощущал себя старым, находя в душе «пепел вместо пламени». Брат Ф.М. Достоевского пишет в книге воспоминаний: «мы с женой, ежели не совершенные старики, то люди уже очень пожилые: мне идет 51-й год и столько же моей жене»; он мимоходом упоминает и о знакомой даме «преклонных» 45 лет. Одна из партийных кличек 34-летнего Ленина – «старик»; быть старше 55 вождь считал худшим из пороков.

Красавцы, старея, случается, превращаются в уродов, а, к примеру, Шон Коннери (род. в 1930) или Пласидо Доминго (род. в 1941) с возрастом стали гораздо симпатичнее и благороднее, очевидно, именно потому, что плотская активность стушевалась, отошла на второй план. Писатель Грэм Грин (1904 – 1991) в 80 лет сохранял стройность и осанку и был, говорят, похож на юношу, загримированного под старика. Джон Гленн в 77 лет совершил космический полет и отлично справился со всеми нагрузками. Знаменитый артист В.Зельдин в 95 еще выходил на сцену, снимался в кино, прекрасно выглядел и даже танцевал; он объяснял свою бодрость тем, что никому никогда не завидовал и всегда был влюблен: в жизнь, людей, в профессию. Тот, кто бодр духом, сохраняет мужество и радость, часто вопреки бессилию и изнеможению тела.

Но большинству свойственно, размышляя о будущем, рисовать страшные картинки: костыль в руках, утрата привлекательности, однообразное домашнее пребывание, скука; а вдруг доживу до маразма… ослепну, оглохну, стану забывать свой адрес, яростно ругаться с врачами, жаловаться всем подряд на одышку и запоры, подозревать, что невестка хочет меня отравить, собираться в Тамбов к сестре, которая давно умерла, и злобно сетовать, что все только и хотят избавиться от меня, ждут моей смерти.

«Рожден был в ночь, рос в сумерках, стал стариться – стал молодеть. С седыми волосами – совсем ребеночек… Так мы, русские, растем, ни на что не похожие». Это Василий Васильевич Розанов (1856 – 1919), с его нетривиальной логикой, перефразирует евангельский завет «будьте как дети». Ф.И. Тютчев (1803 – 1873), которого называли «старик-дитя», заявлял, что никогда б не согласился поменять возраст старика на юношеский. «Старость – болезнь тела, здоровье души, – писал Ф. Петрарка (1304 – 1374). – Что ж? Неужели я предпочитал бы наоборот – здоровье тела и болезнь души? Да не будет у меня этого и в мыслях; как в теле, так и во всем человеке мне желанно и радостно благополучие прежде всего той части, которая ценнее».

Ну да, бывают старики невыносимые: беспокойные, раздражительные, скупые, вредные, но это свойства характера, а не старости, просто когда-то сдерживался, контролировал себя, скрывал дурное, а теперь тормоза отказали и страсти, крывшиеся в подсознании, вышли наружу и показались во всем уродстве. Брюзгливый зануда, профессор Серебряков в «Дяде Ване» Чехова, изводящий окружающих капризами и причитаниями: «проклятая, отвратительная старость… глупо, что я до сих пор жив… скоро я освобожу вас всех… недолго мне осталось…», наверняка и в цветущем возрасте был самовлюбленным дураком и глухим эгоистом. Плюшкин задолго до того как превратиться в «прореху на человечестве» последовательно взращивал и культивировал свою бессмысленную жадность, ведь не извлекал для себя ни пользы, ни удовольствия, только портил и гноил хлеб, сено, холсты, сукна, всё, что исправно производили крестьяне числом в тысячу душ.

Л. Н. Толстой (1828 – 1910) сызмальства отличался тяжелым для окружающих гордостным нравом: вспыльчивый, честолюбивый, заносчивый, он пытался исправиться, но собственными силами: на исповедь не ходил, в Церковь не верил; разумеется, характер не улучшался, а наоборот, все больше окаменевал в самомнении и высокомерии.

И.Е. Репину (1844 – 1930), когда Пенаты отошли к Финляндии, пришлось стареть вдали от профессионального общения и прежних друзей; те, кто изредка навещал художника, замечали растущее его упрямство и чуть ли не патологическую подозрительность, но эти качества просматривались в нем и прежде.

Если мы не погибнем от какой-нибудь случайности в молодые годы, нас неотвратимо ожидает постепенное ослабление сил, ухудшение здоровья, изменение внешности; старость рано или поздно одолеет; мы знаем это, следовательно, можем предвидеть будущие трансформации, а значит имеем возможность подготовиться и повлиять на них: меньше суетиться, избегать дополнительных нагрузок ради денег, воздерживаться от дорогостоящих покупок в кредит и заокеанских перелетов, противопоказанных сердцу.

Что ж, есть иные удовольствия; следует просто согласиться с некоторыми особенностями известного возраста и принять новый устав собственного бытия; к примеру, Константин А. дома, среди своих, чувствует себя вполне нормально, а в компании учеников ему неуютно, неловко, хочется, говорит, пустить пулю в лоб. Лидия Б., напротив, засыхает без молодежи, разговаривает на их сленге, испытывает острую потребность хотя бы раз в неделю нарядиться и прошвырнуться по магазинам; но теперь приходится приглашать для сопровождения внука, либо обойтись только одним ближайшим универмагом. Надо приноравливаться, а не уклоняться от забот и ответственности подобно молодому лентяю, испытывая перед любым испытанием лишь страх и отвращение.

Ужасно вредно, заранее настраиваясь на тяжелые дни, на разрушение, конец всему что ты любил, следовать совету И.С. Тургенева: «сожмись… уйди в себя, в свои воспоминанья». Его SENILIA («Старческое») представляет собой печальный образец безнадежного, из-за недостатка веры, мироощущения. Смерть предстает то в образе старухи с зловещими глазами и беззубым ртом, скривленным усмешкой, то в виде отвратительного насекомого, то в облике готового сожрать ястреба, то видится неподвижной, неумолимой фигурой: «в одной руке песочные часы, другую она занесла над моим сердцем».

Бр-р… Нет, предаваться воспоминаниям, проводить дни, перечитывая пожелтевшие письма и рассматривая выцветшие фотографии, означает капитулировать, удалиться от реальности в прошлое, с целью утвердиться в собственных глазах, мол, «были когда-то и мы рысаками»; впрочем, изредка позволительно утешиться прежними победами, как поощрением, сладостной наградой: говорят, при гипертонии полезно обратиться к периоду, когда переживал счастье, успех, триумф, – но ненадолго, без тоскливого ущерба для наличной действительности.

Сожалеть и плакать, в сущности, не о чем: детство, юность, прекрасные годы никуда же не деваются, не проваливаются в Лету; всё, что с нами происходило, что впечатляло, радовало, тревожило, вошло в нас, слилось с душой и сердцем, в сущности сформировало наше «я» – и этот процесс постоянен, стабилен, он не завершается, даже, как верят христиане, продолжается с прекращением земной жизни; «мой конец – мое начало», произнесла Мария Стюарт в час своей казни.

Кому-то удается достичь, наконец, столь чаемого в России покоя, заменяющего, по Пушкину, счастье, покоя, который в молодости, по Блоку, только снится. Ибо метаться и хлопотать становится скучно, обременительно, да и бесполезно: поезд пришел, достиг конечной станции. Нравится она, нет ли – надо привыкать, адаптироваться к своему положению; умение осваиваться в новых условиях есть несомненный признак ума и рассудительности. Некуда бежать, некуда спешить, не за чем гнаться; осталось остановиться, оглянуться и понять что всё суета сует и всяческая суета.

Когда начинается процесс переосмысления прошлого, когда приходится сосредоточиться на изъянах собственной души, на грехах и ошибках, тогда деньги, почетные должности и награды, семейные отношения и романы отодвигаются на дальний план; единственный вопрос, на который хотелось бы ответить перед смертью, кто я? что нашел в пути, что потерял, каков я на самом деле, при свете заката?

И вот что интересно: наше я рождается вместе с сознанием и остается таким навсегда; с возрастом меняется внешность, характер, убеждения, но я – стержень, суть личности – уникально и постоянно. «Ничего во мне с возрастом не изменилось!» – удивлялся 80-летний Н. М. Амосов (1913 – 2002), широко известный в СССР кардиохирург. «Я сегодняшняя точно такая же, как та серьезная маленькая девочка с белесыми льняными локонами, – писала в глубокой старости Агата Кристи (1891 – 1976). – Дом, тело, в котором обитает дух, вырастает, развивает инстинкты, вкусы, эмоции, интеллект, но я сама, я вся, я, настоящая Агата, я – остаюсь. Я не знаю всей Агаты. Всю Агату знает один только Господь Бог».

Когда читательница, очевидно, уже не юная, обращается в журнал с вопросом «как научиться быть старой» – хочется ответить: милая, ты опоздала на целую жизнь. Цицерон советовал всегда размышлять о старости, готовиться к ней, запасаться всем полезным, как говорится, на черный день. Жить на финальном этапе – особенная, необходимая и важная задача, не менее достойная, чем задачи любой возрастной ступени; кто мешает тем, кто сегодня молод, сохранить достоинство в старости, то есть стать действительно нужными, нужными не ради материального, житейского, а в качестве примера красоты, благообразия, свободы и осмысленности: «тело мертво для греха, но дух жив для праведности»1.





Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20


База данных защищена авторским правом ©zodorov.ru 2017
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал