Семибоярщина



страница9/12
Дата11.06.2020
Размер0.65 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12

ПОРА ЗАГОВОРОВ

Семилетняя Казанская война надолго отвлекла внимание кружка Адашева от внутренних преобразований. Немалое влияние на последующие события оказал династический кризис, вызванный тяжелой болезнью Ивана.

Поспешность, с которой царь покинул армию и уехал в Москву, объяснялась тем, что его жена ждала ребенка.

Возвращение победителей в Москву сопровождалось настоящим триумфом. Царь въехал в столицу на «коне» в полном воинском доспехе, посреди блестящей свиты. Множество народа ждало Ивана в полях за городскими стенами и провожало его до кремлевских ворот.

Едва наступили морозы, Иван поспешил в Троицу, где монахи окрестили его сына царевича Дмитрия. Но, когда кончилась зима и наступили первые весенние дни, Иван вдруг занемог «тяжким огненным недугом»1. Он бредил в жару, перестал узнавать близких людей. Кончины его ждали со дня на день. Вечером 11 марта 1553 г. ближние бояре присягнули на верность наследнику престола грудному младенцу Дмитрию. Общая присяга для членов Боярской думы и столичных чинов была назначена на 12 марта.

О событиях, происшедших 12 марта, сообщает один-единственный источник, достоверность которого сомнительна. Этот источник -- знаменитая приписка к тексту официальной летописи. Почти все историки согласны между собой в том, что царь Иван был непосредственно причастен к составлению названной приписки.

Из летописного рассказа следует, будто 12 марта бояре открыто отказались присягнуть на верность младенцу, ввиду чего в думе произошел «мятеж велик и шум и речи многая в всех боярех, а не хотят пеленечнику служити». Среди общего шума и брани тяжелобольной царь дважды обращался к боярам с «жестким словом». Государевы речи будто бы произвели магическое действие на крамольников: «бояре все от того государского жесткого слова поустрашилися и пошли в переднюю избу (крест) целовати» 2.

Внимательное рассмотрение летописного рассказа обнаруживает в нем множество противоречий и недомолвок. Во-первых, царь был в столь тяжелом состоянии, что бояре вынуждены были провести церемонию присяги в передней избе. Очевидно, у больного не было сил для произнесения речей. Во-вторых, летописец не мог назвать по имени ни одного «мятежника», который бы отказался присягнуть наследнику. Перед началом церемонии боярин князь Иван Шуйский заявил, что крест следует целовать

в присутствии царя, но его протест вовсе не означал отказа от присяги по существу. Причиной недовольства старейшего боярина было то, что руководить церемонией поручили не ему, а молодому боярину Воротынскому. Несколько нелестных замечаний по адресу Воротынского высказал боярин Пронский, но и он тут же «исторопяся» поцеловал крест. Близкий к царю Федор Адашев заявил, что целует крест наследнику, а не Даниле Захарьину с братьями. «Мы уж от бояр до твоего (царя) возрасту беды видели многие»,-- заявил он при этом. Таким образом, Адашев вслух выразил разделявшуюся многими тре-вогу по поводу опасности возврата к боярскому правлению.

Критический разбор летописного известия о «мятеже» в думе позволяет установить, что боярские прения носили в целом благонамеренный характер, никто не оказал открытого неповиновения и царь попросту не имел повода к произнесению «жесткого слова». Можно догадаться, что само это слово было сочинено много лет спустя и тогда же вставлено в летопись.

Более достоверный характер носят сведения летописи о том, что родня царя -- Старицкие втайне готовились к захвату власти в случае смерти Ивана IV. В дни царской болезни князь Владимир и его мать вызвали в Москву удельные войска и демонстративно раздавали им жалованье. Верные Ивану люди потребовали объяснений, тогда Старицкие стали «вельми негодовати и кручиниться на них». В итоге удельному князю воспретили доступ в покои больного.

В день общей присяги удельно-княжеская семья вела себя вызывающе. Приглашенный во дворец князь Владимир наотрез отказался присягать младенцу-племяннику и даже угрожал боярину Воротынскому немилостью. Протест Старицкого не имел последствий. Подходящее время было упущено: все члены думы уже присягнули наследнику. Ближние бояре пригрозили Владимиру тем, что не выпустят его из хором, и принудили целовать крест поневоле. Мать претендента Евфросиния оказалась более упорной. Ближние бояре трижды ходили к ней на двор, прежде чем она согласилась скрепить крестоцеловальную запись княжеской печатью. Князь Владимир не имел достоинств, которые могли бы подкрепить его претензии на трон. Не очень смышленый, вялый юноша, проведший

раннее детство в тюрьме, не играл в событиях самостоятельной роли. Душою интриги была Евфросиния, обладавшая неукротимым характером и глубоко ненавидевшая царя Ивана. Она не могла простить племяннику и его матери гибели мужа и последующих унижений.

Многие знатные бояре выражали сочувствие Старицкие. На то были свои причины. В случае перехода трона к «пеленочнику» Дмитрию управлять страной от его имени должен был регентский совет во главе с братьями царицы боярами Захарьиными. Но в глазах княжеской аристократии Захарьины были людьми совсем «молодыми» и худородными. Их стремление «узурпировать» власть вызвало сильное негодование в Боярской думе. Осуждению подверглись не только Захарьины, но и вся царская семья.  Знать, пережившая правление Елены Глинской, недвусмысленно заявляла, что не допустит к власти царицу Анастасию Романовну и ее родню.

Когда князь Ростовский был взят под стражу и подвергнут допросу, он сознался, что в марте 1553 г. княгиня Евфросиния звала его на службу к князю Владимиру и что в тайных совещаниях сторонников Старицких вместе с ним участвовали многие бояре. Накануне дня присяги боярин князь Д. И. Немой тайно убеждал членов думы служить дяде «мимо племянника». Если верить летописным припискам, симпатии Старицким выражали даже ближние люди царя. Князь Курлятев уклонился от присяги, сказавшись больным. Другой ближний боярин князь Палецкий, поцеловав крест наследнику, тут же уведомил Старицких, что готов им служить. На-

ставник царя Сильвестр открыто осудил решение Захарьиных не допускать Старицких в царские палаты.

Исход династического кризиса зависел в значительной мере от позиции церкви. Но официальное руководство церкви ничем не выразило своего отношения к претензиям Старицких. Замечательно, что летописные приписки вовсе не называют имени Макария и не упоминают о его присутствии на церемонии присяги, немыслимой без его участия. Это наводит на мысль, что ловкий владыка предпочел умыть руки в трудный час междоусобной борьбы и сохранил нейтралитет в борьбе между Захарьиными и Старицкими.

Дело клонилось к заговору против наследника и регентов. Но заговорщики не успели осуществить своих намерений. Планы дворцового переворота потерпели неудачу: царь выздоровел, и вопрос о престолонаследии утратил остроту.

Оправившись от болезни, царь Иван отправился с семьей на богомолье в Кириллов монастырь. Там он имел долгую беседу с престарелым советником Василия III старцем Вассиаыом Топорковым. Вассиан снискал известность как сторонник сильной монархической власти, и царь, узнавший кое-что о недавнем заговоре, говорил с ним относительно обнаружившейся крамолы. Между прочим, Иван задал старцу вопрос: «Како бы могл добре царствовати и великих и сильных своих в послушестве имети?» В ответ Топорков настойчиво советовал царю ограничить влияние боярства. Предостережения старца касались не одной только знати. Доказательством тому служат жестокие гонения против нестяжателей и еретиков, происшедшие тотчас после возвращения Ивана IV из Кириллова.

Будучи человеком от природы любознательным, царь не чуждался иноверцев. Он охотно приглашал к себе немца Ганса Шлитте и расспрашивал его об успехах наук и искусства в Германии. Рассказы сведущего иноземца так увлекли царя, что он под конец отправил его в Германию с поручением разыскать там и пригласить в Москву искусных врачей, ремесленников и даже ученых богословов.

Заветным желанием Ивана было заведение в России книгопечатания. Неизвестно, по чьему совету царь обратился в данию с просьбой прислать печатника. Король Христиан III отозвался на его обращение и в 1552 г. направил в Москву мастера. Ганса Миссенгейма с типографскими принадлежностями Библией в немецком переводе Лютера.

Православное духовенство отнеслось к миссии датского печатника с крайним подозрением. Самое беглое знакомство привезенными им книгами обнаружило их ере-тический характер. Церковь всеми силами воспротивилась введению на Руси печатного дела, усмотрев в этом козни датских еретиков.

В связи с судом над Башкиным дьяк Иван Висковатый обвинил в пособничестве еретикам Сильвестра и вождя нестяжателей Артемия. Осифляне подхватили эти обвинения, в результате чего Артемий был отлучен от церкви и отправлен на вечное заточение в Соловки.

Будучи ортодоксом, Висковатый назвал еретической роспись Благовещенского собора в Кремле, выполненную под наблюдением Сильвестра. Не один год дьяк, пытаясь скомпрометировать Сильвестра, «возмущал народ» против новых икон. Сильвестр не остался в долгу и обратился к царю с посланием против «избных» (приказных) людей, впавших в «бесстыдство». Руководство церкви не поддержало Висковатого. Сомнения по поводу новых икон слишком близко затрагивали митрополита да и лично царя, одобривших роспись придворного собора. Еще большее значение имел тот факт, что Сильвестр отдал на расправу осифлянам своих недавних союзников -- нестяжателей.

Редактор, правивший официальную летопись после отставки Сильвестра, нарисовал яркими красками портрет временщика, склонного «спроста реши всякие дела». Никто не смел творить что-нибудь не по его велению, зато он «всеми владяше, обема властми, и святительскими и. царскими. Летописец упрощенно объяснял причину могущества Сильвестра тем, что все его слушали и не смели ему противиться «ради царского жалованья» к нему. Скромный придворный священник-разночинец в самом деле оказывал исключительное влияние на личность молодого царя Ивана IV. Но не только это обстоятельство обеспечило ему высокое положение.

Вершины карьеры Сильвестр достиг в период после династического кризиса, когда раскол в ближней думе и взаимная борьба между Старицкими и Захарьиными позволили ему выступить в роли примирителя противоборствующих сил. Мы ничего не знаем о политических умонастроениях Сильвестра. Можно догадаться, что политика сама по себе не слишком волновала его. Благовещенский поп умел поддерживать добрые отношения и с покровительствовавшей ему знатью, принимавшей новшества с оговорками, и с кружком молодых друзей царя, мечтавших о широких реформах. Как только придворный проповедник осознал роль Адашева в правительственном механизме, он немедленно включил его в число своих друзей. Трудно сказать, какая сторона извлекла большие выгоды из союза. Сильвестра мало заботили чины и доходные места. Отношение Адашевых к земным благам было совсем иным. Несмотря на худородство, Алексей Адашев выхлопотал для отца боярский чин? сам же удоволъствовался чином окольничего. Вместе с титулами реформаторы получили тысячи четвертей земли. Выдвинувшийся на приказной службе «бюрократ» стал крупным землевладельцем и влиятельным членом Боярской думы.





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12


База данных защищена авторским правом ©zodorov.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница