Словарь «сибиризмов»



страница1/18
Дата27.04.2016
Размер4.74 Mb.
Просмотров181
Скачиваний0
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18
TERRA ОБДОРИЯ
роман

«Terra Обдория» - это чисто сибирский роман. По масштабам обозреваемых пространств, по глубине распашки исторических пластов. По темпераменту. По дерзкому совмещению вымысла и документа. Уточняю: это чисто сибирский роман XXI века».



Юрий Лощиц, «Литературная газета»
Словарь «сибиризмов»:

Анга — старица, старое русло реки, усыхающий рукав реки

Байрак — лесной овраг с ручьём

Бельник (бельняк)лиственный, чаще берёзовый лес

Бровка — короткая грива

Вязель — вьющаяся трава, «мышиный горошек»

Гребли — вёсла

Грива — протяжённый, часто в несколько километров, невысокий холм, водораздел

Елань — узкие полянки в лесу

Елбан — округлый холм

Завоина — омут

Забока — лес на берегу

Ильмень — небесное море (хляби небесные)

Калданка — плоскодонная дощатая лодка

Карамо — сезонное охотничье жильё, полуземлянка с печью, очагом

Канюк — коршун-перепелятник

Кострюк — молодой (неполовозрелый) осётр

Кочарник (кочкарник) — заболоченный луг, заросший кочками

Крутик — яр, обрывистый берег

Кулига — большая округлая поляна, чистое место посреди леса

Култук — заросшая густым тальником низина, часто высохшее русло

Курья — залив, уходящий в луга или болота

Кухлянка — национальная меховая куртка, мехом внутрь

Логатина — заливная низина

Лука — кривой залив

Менкв — злой дух угорского пантеона

Миш — добрый дух угорского пантеона

Мочажина — заболоченная низина

Муч — петлеобразный изгиб реки

Нодья — костёр из целого ствола дерева, самостоятельно горящий всю ночь

Осокорь — разновидность тополя, растёт около воды

Отпара, отнога — старичка, ответвление, побочное русло

Парка — северная национальная верхняя одежда, мехом наружу

Перетаск — поперечная мель, иловый порог

Песьяный — песчаный

Плашкоут — самоходная баржа

Полой — временный залив в половодье

Плёс — мелкое место

Прач — рогатка

Притёка — приток

Пурлига — маленькая речка, ручей

Путик — охотничий участок

Рёлка — узкий, протяжный и высокий холм, с крутыми лесными склонами

Ржавец — болотное озерко

Рям — большое болото

Слопец — вид давящей ловушки для мелких пушных зверей, боровой дичи

Согра — заболоченный, труднопроходимый лес

Стланец (стлань) — настил на болоте, гать

Стреж — течение

Стреха — боковая балка, поддерживающая кровлю

Тычка — зимняя донка, устанавливается в проруби

Урман — глухой хвойный лес

Фитиль — круглая сеть на обручах, ставится на озёрную рыбу

Чвор — лесное озерко с вытекающим ручьём, речкой

Черки — мягкие сапоги, выше колен надставляемые тканью

Шабур — хантыйская холщовая куртка до колен

Шип — кончик носа у собаки

Юшка — бульон из рыбы

Ярик — небольшой обрыв над рекой

ТЕТРАДЬ ПЕРВАЯ

1

Родина рождалась из тумана. Из неплотного, игристо пересверкивающего невесомыми голубыми и розовыми чешуйками колкого ледяного марева, прикрывавшего неспешное отступление первой мартовской ночи. Далёкий жёлтый комочек низкого заречного солнца едва продавливал мириады зависших в воздухе стекляшек, сверху вниз медленно обрисовывая огромный окатистый холм, по которому во все стороны просторно раскинулся райцентр. Отсюда, с берега, чётко виделись фиолетово-синяя в боковых тенях, круто ве­дущая на подъём дорога с нависшим справа деревянным тротуаром, блестящая чернота молодых кедров из-за едва уга­дываемого больничного забора да неусыпные узкие окна телеграфа, перестроенного из старинной каменной церкви. А над всем на подпоренных столбах редко и слепо желтели ничего не освещавшие фонари.



Малая родина пронзительно скрипела под подшитыми резиной пимами высыпавшей за ночь порошей, известково припудрившей выскобленную бульдозерами кору проезжей части. Вымерзшее до сухоты небо прочертилось сотнями тонюсеньких серебристо-дымных струек, вертикально восходящих от догорающих утренних протопок. Из невидимых за белесостью улиц и переулков — никого и ничего, кроме отдельных рваных звуков: то звякнет ледяное ведро, то завизжит затянутая куржаком дверь в парную стайку. И каково же в такое время покидать круг милого околопечного тепла, кисло пахнущего шипящей сосновой смолой и запекаемой на брызгающем сале яичницей, оставлять помаргивающий от перенапряжения блеклый свет кухни и, обжигая ноздри и губы встречным густым туманом, выскакивать за порог в синюшную стужу двора. Тут и в туалет-то терпишь до крайно­сти, а ведь перед школой нужно ещё дважды скатать с санками на водокачку, чтобы, каждый раз чудом удерживая флягу на ледяной горке, накачать необходимые хозяйству восемьдесят четыре литра пахучей ржавой воды. И только потом, не дожидаясь, пока брат дочистит дорожки, а родители докормят скот, закинув ранец и нахлобучив старую лисью шапку на нос, отправиться в предстоящий долгий-долгий день за знаниями и… прочим.
Противоположный Лавровской горе правый берег был заливным, пригодным лишь для покосов да охоты, так как весенние паводковые волны до конца мая гуляли там километров на сорок. Впрочем, и на их левом берегу пригодной к жизни и выпаши земли только и было что прерывистая, пятидесятикилометровой ширины, полоса глинистых березняковых холмов, а дальше всё междуречье Иртыша и Оби населяли только полосато-рыжие мохноногие комары, лешие и таинственные старообрядцы. Эти бескрайние торфяные зыбуны и займища, масляной чернотой покрывавшие вечную мерзлоту, накрепко затаили в себе изначальные и оконечные тайны Евразии, спрятав своей непроходимостью удивительные и взрывоопасные находки, способные перевернуть все существующие представления об истории человечества.

Лаврово только год назад отметило двестисемидесятилетние, что для Сибири очень даже немалый срок. Для Русской Сибири конечно, ибо вдоль срединной Оби люди жили со времён отступления ледника. Тысячелетиями напласты культур перекрывали друг друга, так что на лысых вершинах утыкающихся в реку горок и в осыпях яров приезжие город­ские экспедиции и местные активисты школьных кружков каждый год выкапывали каменные ножи и костяные иглы, керамические черепки и бронзовые наконечники, и расчищали многометровые линзы пепелищ с обгорелыми останками лосей и зайцев. А кроме этого, под обваливаемыми паводками берегами периодически вымываются зубы мамонтов и берцовые кости шерстистых носорогов. Почему всегда только зубы и берцовые кости? Ни одной головы буйвола.

А за южной гранью Васюганского болотного треугольника, за кромкой перекрываемой Великой Тайгой вечной мерзлоты, по которой когда-то проходила, вырубленная в лесоповальные годы, лента реликтового кедрача, всё разрастающимися пятнами еланей начинается Великая Степь. Та самая Великая Степь — Эранвеж, хорда Евразии, по которой тысячелетиями, следуя цикличному зову Зодиака, плескались от Гоби до Дуная и обратно бесчисленные волны рас, этносов, народностей и племён, оставляя в раздавленной копытами, волокушами и колёсами земле совершенно немыслимые сочетания культур и культов.

На берегах медлительно утекающих под полярное сияние рек лежат невзрачные отщепы и ножевидные пластины из чёрного кремня и жёлтой яшмы, которыми древние охотники шестнадцать тысяч лет назад заявляли превосходство человека разумного над творениями пятого дня. Но вышедшие ко II ты­сячелетию до нашей эры с Арала к лесным границам длинноголовые земледельцы и скотоводы уже знали секреты плавления медных руд и бронзового литья, своими браслетами с витыми шишками и ножами удивительно перекликаясь с нижневолжскими и донскими находками. Когда таёжные гривы, реки и ручьи Западной Сибири переименовывались с самодийского на угорский, в Европе только-только зарождались славянские, германские и балтские этнолингвистические общности. В это же время по всей Великой Степи низкие ковыли пылили под колёсами тяжёлых колесниц, запряжённых огромными быками, и вдоль кулундинских солоноватых просторов поднимались могилы героев, ступенчатыми пирамидами слагаемые из кирпичей плотного дёрна.

Раннее железо породило скифский мир с его обоюдоострыми мечами-акинаками и удилами для солнечных скакунов. Этот, пограничный с гипербореями, мир, растревожил эгоцентрическое сознание Греции, плотью прочувствовавшей, что островная рябь Архипелага не есть вся Вселенная. Ибо сама Скифия своей бескрайностью рассматривала соседство Эллады как лишь собственную неспособность к мореплаванью: лишь горы, снега, пустыни и море могли остановить её всадническую власть. Но где же был центр этого сказочно безмерного царства? Ведь «звериный стиль» золотого литья из мягких ступенчатых пирамид с берегов озера Чаны ничем не отличался от того, что хранили сокровищницы с границ Ольвии и Боспора Киммерийского.

Сытная Европа отрывала скифов от Азии, маня и вбирая всё новые их родовые токи, за которыми падальщиками двигались алчные сарматы, пока слабые для открытого боя. За триста лет до нашей эры скифы стали скудеть численностью и пассионарным задором и, окончательно покинув Эранвеж, свернулись в Причерноморье. Тогда-то сарматы и заключили победоносный военный союз с греческими колониями, оставив за обессилившими властителями Евразии только Таврию и низовья Борисфена.

Щедрое золото погубило могилы героев и царей. Если круп­нейшее собрание ископаемого серебра Эрмитажа составляют, в общем-то, почти случайные находки таёжной полосы России, то поиски легендарных золотых богатств привели в XVII веке к повальному разграблению скифских курганов. Сборные артели по двести-триста человек варварски раскапывали «бугры», переплавляли найденные на костях «цацки», и лишь когда Демидов поднёс свой подарок родившей наследника Екатерине, поражённый Пётр Первый немедленно затребовал собирать все «сии курьёзные вещи» в только что за­чатый им Санкт-Петербург. Более двухсот пятидесяти древних золотых украшений из Сибири упокоились в Кунсткамере.
Вновь ропот и пыль от гонимых лавинами табунов и беспокойных стад. Это от границ Китая в Сибирь выплеснулись хунну. Во втором, третьем, четвёртом веках северные хунны роднились с таёжными уграми и, обретя имя гунны, волна за волной излились на Запад. От Урала до Альп греки, кельты, германцы, булгары и славяне были данниками возродившейся Великой Степи, и память Аттилы навсегда оттиснута на руи­нах Рима. От того похода в окской Чувашии до сих пор хра­нится говор Байкала.

После великого переселения гуннов в начале I тысячелетия Степь на какое-то время опустела. Нетоптаный пырей, густо перевитый вязелем, ровно затянул следы кочевий, по заросшим тростниками озёрам поколения немыслимых числом уток, гусей и фламинго вырастали и умирали, не увидев ни одного охотника. Редкие роды скотоводов, слишком долго не встречаясь даже на водопоях, вырождались без обмена женщинами и враждовали только с братьями-волками — волк, как и пастух, шаман для овец. Степь спала, туго набирая силу. Грозовые облака молниями касались оплавленных пижмой и посеребрённых полынью шишаков проседающих курганов, иногда зажигая летучие травяные пожары, а равномерно круглеющая и тающая луна уже не взывала вождей и шаманов видениями военной добычи и необъяснимых чудес.


Тайга всегда жила самостоятельно и самобытно. Тысячи лет в кедровых урманах и еловых сограх медленно, но непрестанно спускались и поднимались охотничьи летники и зи­мовья по глинистым берегам Иртыша, Оби, Кети и их вет­вистых, чайного цвета, притоков и стариц, храня тонкое равновесие убийства и воспроизведения жизни. Две-три семьи вокруг одного кочующего очага карамо от поколения к поколению передавали законность взятия в данном урочище медведя или лося, срок загона косули или облавы на за­бредшего осенью из далёких тростников гигантского секача. Строгие ритуалы выпрашивали прощение у незримых хозяев леса за причинённый урон, праздниками и жертвами возвращая миру его полноту. Охотники били пушнину тупыми наконечниками стрел — томарами, ибо цельные шкурки соболя, куницы, колонка и белки очень хорошо шли на обмен с проникавшими в таёжную страну иноплеменниками, жив­шими осёдло по обоим склонам пологих голых камней Северного Урала. Насельники этих обнесённых валами и стенами городищ, кроме обычной бронзы, священного серебра и неж­ных тканей, выставляли на торг нетупеющие ножи и топоры, неведомо откуда владея тайнами цементирования и науглероживания железа, пакетными технологиями, наваркой стальных лезвий на мягкую железную основу. Но временами таёжникам приходилось и охранять от чужаков свои семьи, для чего мужчины, надевая тяжеленные панцири из лосиных рогов, выбирали себе князцов из отличавшихся физической силой или особой красотой единоплеменников. А ещё добыча пушнины требовала больших переходов, а так как в заснеженной тайге травы не найти, то избранных жеребят охотники приучали к сырому и сушёному, мелко рубленому мясу. Кони от этого вырастали особо выносливыми и жили по пятьдесят лет.
С середины I тысячелетия по Центральной Азии стремительно распространились тюрки. Первый каганат беспрепятственно развернулся от границ Китая до Кавказа, но он был слишком слаб в своей неплотности, чтобы не распасться внутренними распрями. Второй был разбит непримиримыми уйгурами.

В VII–IX веках тюрки проникают в лесостепь, а затем, по речным протокам и замерзающим в зиму болотам, всё дальше и дальше входят в Тайгу. Но для этого жестокого климата и бескрайних просторов людей всегда оказывалось слишком мало, чтобы вести войны на выживание. Амбиции ханов и князьков не вершили судьбы Сибири. Шла вполне естественная дисперсия коренного и пришлого населения, определяемая ландшафтными нишами низин и возвышенностей, ягельной тундры и травных грив, рыбных завоин, боров кедрача и озёр-пурлиг. И в этих нишах народы, занимавшиеся охотой, рыбалкой, скотоводством и огородничеством, поч­ти всегда находили возможности сосуществования. Хотя, конечно, не просто так возводились остяцкие и вогульские городища, валами и рвами демонстрировавшие боевую и духовную мощь княэпов-богатырей, кроме всего прочего украшавших свои пояса скальпами залетавших из тундры разбойников-самоедов.


Мир перевернулся, когда Великая Степь застонала под всё пожирающей лавиной монголов. Полутысячекилометровой колонной, вслед запылённым солнцу и луне, на закат в ужасающем гуле топочущих табунов, стад и скрипящих кибиток, двигались необъяснимым образом расплодившиеся в несколько лет бесстрашные, ловкие и алчные воины. За ними тянулись, словно муравьиные матки, не прекращавшие рожать и вскармливать будущих убийц тюрок, иранцев, булгар, угров, славян и германцев, завёрнутые в шкуры и увешанные серебром медноликие, почти безглазые женщины. Тринадцатый век. Такое оно неудобное число — тринадцать…

От тех времён осталось феноменальное в своём совершенстве орудие смерти — селькупский лук. Сложносоставной, склеенный рыбьим клеем из четырёх пород дерева в форме буквы «W», с роговой накладкой под руку и обтянутый от размокания берестой. Он не сгибался при натягивании тетивы, а сжимался своими разнесёнными полукружиями и бил дальше и точнее кремнёвого ружья, далеко обходя его в скорострельности. Такие луки наравне с пушниной сотни лет шли ясаком и были вытеснены из русских войск только за­творным оружием. Впрочем, селькупскими луками воору­жались формирования инородцев ещё и в наполеоновскую кампанию!


С XI века лесная Сибирь несколькими путями через Камень торговала с Русью. Южный, самый трудный, пролегал по вечно воюющей Степи. Посему торговцы от Великой Перми проходили через Северо-Сосьвенскую возвышенность и далее, обходя Кондинские мочажины по Сибирским увалам, добирались даже к верховьям Енисея. И ещё от поморов шёл зимник по пустой самоедской тундре. Четвёртый, главный, путь был водой: через Студёное море.

Термин «Сибирь» происходит от названия небольшой этнической группы «сипыр» или «сабир» — предков древних угров, живших по Среднему Иртышу. Позднее слово «сибир» стало обозначать вытеснивший их тюркоязычный род, а с XIX века название передалось выстроенному здесь укрепленному городку. Русские летописи XV века «Сибирской землей» именуют лишь район по нижнему Тоболу и среднему Иртышу. Но именно русские, двинувшись далее на восток, распространили это название на одну десятую суши.

Сибирские татары вели вполне независимую жизнь, хотя Тюменское ханство официально являлось восточной частью Золотой орды. Кстати, через его городки и стойбища провозили святого Александра Невского, когда желали подавить воображение храбрейшего русского князя бескрайностью монгольского мира. Александр внял уроку и потом жёстко передал его ропотливым новгородцам: нигде под солнцем в те дни не было силы, способной сопротивляться империи Чингисидов. Эта сила копилась только в самой империи, слишком молодой, слишком авторитарной. Эта сила, страстно таясь до поры глубинным торфяным пожаром, то там, то сям междоусобицами вырывалась на поверхность, и, как только ослабевала центральная деспотия, зависть и ревность неузаконенного традицией престолонаследия рвали орду на неравные части. Так вот и подступило время, когда покорителя Москвы, потомка Джучи-хана, грозного Тохтамыша смог безнаказанно убить барабинский хан Шадибек.

А в XVI веке, во всё множившихся раздорах и интригах пало и само Тюменское ханство. На юге Западной Сибири в Барабинской и Кулундинских степях образовался Сибирский Юрт, который возглавила местная династия Тайбугидов. К то­му же сибирские татары оказались практически отрезанными от волжской Орды ворвавшимися в Приуралье из полупустынного небытия, грабившими и убивавшими всех и вся, дикими калмыками — «чёрными» ойротами и «белыми» телеутами. Связь с Европой, с всё набиравшей силой Русью сохранялась теперь только северными путями через городки обских и уральских угров.



Но вскоре свергнутые с тюменского трона Чингисиды-борджигины, потомки родного брата бессмертного Батыя Шейбани-хана, при поддержке ногайских мурз и активном участии узбеков, захватили власть в Сибирском Юрте. Кучум, прямой наследник последнего тюменского хана Ибака и сын узбекского правителя Муртазы, убил Тайбугидов братьев Едигера и Бекбулата вместе с их семьями и со всеми родственниками. Правление Кучума стало последней попыткой сибирского сепаратизма, ибо вырезанные Чингисидами Тайбугиды после падения Казани открыто желали принять московское подданство. Пришлец-узурпатор, обложивший своим ясаком не только покорённых мурз и князьков, но даже, чего никогда не было, простолюдинов, с неистовой жестокостью карал подданных за любые контакты с соседями. Распространяемый им ужас понудил даже самого северного его вассала, до того потомственно дружественного Руси, пелымского князька Аблегирима напасть на русские сёла Перми.
Имя хана Кучума собрало вокруг себя легенды татар, русских, хантов и кипчаков. Его жестокость, коварство и ненасыщаемая гордыня, кажется, прикоснулись ко всей географии Тобола, Иртыша, Оби, Барабы и Кулунды. На острове одного из величайших мировых озёр Чаны, а ещё в семнадцатом веке оно разливалось на двенадцать тысяч квадратных километров, он де закопал несметные сокровища. И озеро Карачи, возле которого истекают знаменитые, по вкусовым качествам не знающие себе равных, минеральные воды, названо в честь кучумовского вельможи Карачи, обманом заманившего соратника Ермака Ивана Кольцо в свою ставку. Сколько сёл гордо уверяют, что именно около их околицы произошла последняя битва, и столько же яров указывается местом написания суриковской картины. Противник Кучума, харизматический и для россиян и для сибирян Ермак, тоже оставил достаточно преданий об утерянных бочонках и затопленных челнах с золотом. Даже там, где он никогда не был. Вагайские татары объявили могилу Ермака «святой» и, по щепотке подбирая с неё чудодейственную и целитель­ную землю для амулетов, сравняли её до того, что само место стерлось из памяти. А хошотский тайша, владетель Среднего Жу­за Аблай даже затевал с Москвой и Тобольском тяжбу из-за панциря Ермака, которому приписывались магические свойства.
Первым письменно зафиксирован поход московских воев в Югру и Обдорию 1465 года. Одновременно из Твери отправился в своё хождение за три моря Афанасий Никитин. Случайное ли то было совпадение? Чтобы Москва и Тверь да не соперничали в поисках новых земель? Или, действительно, просто сошлись сроки? И вот в последнем году XV века уже четырёхтысячное войско московитян под командой Семёна Курбского, стремительно пройдя мимо топей сосьвенским путём, покорило «Ляпин-городок и ещё тридцать три тяцких и вогульских князьков». А через сто лет Обдорск, ныне Салехард, стал первым русским островком в пронзительно меняющем коротким летом цветность море лиственничной Тайги. Вообще, продвижение русских в Сибири, из-за противостояния с агонизирующей Ордой и не покоряющимися никому калмыками и черемисами, изначально шло с ненецкого севера. Казаки и ушкуйники греблей поднимались против медленного течения Оби и её притоков Надыму, Сосьве, Ляпине (Сыгва), Казыму, Конде, по ходу движения ставя на высоких мысах окружённые тыном городки для зимовки и защиты от беспокойства подкрадывающихся крепким февральским настом кучумовских отрядов.

Так что, хотя раньше всех в Закаменскую Обдорию проникли зыряне-пермяки, но уже к началу XVI века поморцы Ледовитым океаном освоили проход в устья сибирских рек, закрепившись там окончательно после разгрома Иоанном Грозным вольницы Великого Новгорода. В 1571 году они заложили городок Индигирку, а с 1584 года русская Мангазея была известна даже в Западной Европе. Крепостца Надым отмечена на знаменитой государевой «Книге Большому чертежу». Русские доверено и выгодно торговали с ненцами, манси и хантами, эвенками, селькупами и сибирскими татарами, а главное, за ними чувствовалась нарастающая сила московского царя, которая могла противостоять разорительной власти Чингисидов. Кучумовцы в ответ активно зорили и жгли первые русские укрепления, и в 1586 году был издан указ об обустройстве в Сибири государевых острогов. Сургут, Нарым, Томск… До закладки Санкт-Петербурга было ещё больше ста лет, когда местные правители склонились к руке Московии: так в 1591 году Борис Годунов выдал Мамруку Васильеву грамоту на княжение.


А Великая Степь противлялась отчаянно. Здесь Русь двигалась навстреч солнцу не торгом, а оружием. Мимо Тюмени по Иртышу первыми вошли казаки: терские, сольские и донские. Но на их силу Степь выставляла свою, зачастую сама переходя Каменный пояс в поисках военного счастья. И только Ермак Тимофеевич, почти сказочный бунтарь и закоренелый разбойник, в одночасье покаявшись и приняв со товарищи на поход в бессмертие монашеские обеты, стал более мистическим, чем историческим ключом, отворившим вход в неведомые просторы скифов, хуннов и гуннов, тюрков и монголов. По следам его ратных и идейных наследников Великая степь вновь раскрыла свою веками таимую под спудом связь Крыма и Гоби. Теперь уже славяне, двинувшись от обратного, наперекор Зодиаку соединили, непрерывно пульсирующей сигналами и токами, живой хордой Евразию с запада на восток, от края и до края.
Хан Кучум необратимо терял союзников и ясачников, хо­тя, молниеносными переходами сохраняя боеспособный от­ряд и богатую казну, один за другим отбил три предпри­нятых русскими против него похода. Он отчаянно кружил по сужающейся спирали, пока в 1598 году не был окончательно отогнан в барабинские степи, и тобольская, иртышская и обская Сибирь полностью перешли под покровительство ­Москвы.

Двадцатого августа в устье реки Ирмень, после пятисотверстовой изматывающей погони, когда гонимые и преследователи, меняя хрипящих пеной коней, скакали по двести километров в сутки, Кучум был настигнут и отрезан от дальнейшей возможности отступления. Битва началась с рассвета и закончилась в темноте. Ненависть Сибирского Юрта к своему былому ужасу была безмерна, и первыми по нему ударили «служивые татаровя». За ними подоспели казаки, окружившие кучумовцев плотным кольцом. Чудом прорвавшуюся сотню преследовали по берегу Оби и, настигнув, посекли и по­топили. Сам Кучум, ещё в начале боя бросивши семью и преданных ему музр, на лодках бежал с несколькими слугами и казной. Через несколько месяцев его, полуслепого и больного потомка великого Чингиса, в заледенелых кулундин­ских солончаках убили и ограбили дикие, никому не ясачные ­кыпчаки.

К сожалению, муть бессмысленного обского водохранилища ныне покрывает место этого сражения. Но хотя не сохранилось земли, испившей крови той битвы, в историю навсегда вошли воевода Воейков, боярские сыны Илья Беклемишев, Павел Аршинский, атаман Третьяк Жаренный и «литвины» Никита Борзобогатый, Христофор Зеленьковский и Лукаш Индриков.

Пленённая Воейковым семья непокорного Чингисида была с почестями отвезена к русскому царю и там достойно принята и обласкана, согласно сановности своего происхождения. Так что потомок Кучума царевич Арслан с отрядом сибирских татар уже участвовал в походе князя Пожарского и Минина за освобождение Москвы от поляков.


Насколько Степь-Эранвеж резко сменяла свой лик под царствующими над ней народами, настолько Тайга-Обдория хранила самобытность. Сменялся ли давящий капкан на пружинный, волосяная петля на стальную, но сам принцип, сама основа отношений между заболоченным, промытым гигантскими реками, лесом и тропящим его ягелевые и снытные пространства человеком оставались незыблемыми со времён всё тех же отщепов и ножевидных пластин из чёрного кремня и жёлтой яшмы. Тайга и охотник продолжали сожительствовать на равных, не покоряя и не покоряясь, чутко и почтительно относясь друг к другу. Кочевавшие семьи ритуальным опытом поколений наперёд просчитывали сколько можно взять в данном месте нельмы, рябков, рыси или ореха, чтобы стрелка весов не отклонилась от мистически общей для леса и человека риски, обозначавшей бесконечность их жизни.

Всё сломилось лесоповалом. Миллионные вбросы спецпереселенцев из России, Украины и Белоруссии, тысячами заживо погребаемых снегом, досуха высасываемые гнусом или поглощаемые растревоженными топями, неведомо откуда налетевшей сатанинской силой по конвойным путям партиями вжимались, вдавливались и втискивались в Восток и Север эСэСэСэРа. Тогда мшаники Тайги вдосталь напитались человечьей кровью. Заполняя и переполняя все редкие и бесценные, не заливаемые весенними паводками пятачки, перемешанной с песком и торфом глины, где можно было без лопат и топоров хоть как-то вырыть, выскрести землянки и спасти детей, эти раздетые, разутые и истерзанные нечело­вечь­им террором кулаки, казаки, пособники белобандитов и панов не понимали, не могли понимать законы таёжной жизни. Они просто выживали. Сегодня. Сейчас. Сию минуту. Это потом их выживание обернулось золотом и алмазами, углём, неф­тью, газом, никелем и ураном. Отмечая свои пути берёзовыми крестами или номерными братскими могилами, апокалиптичной ценой они выкупили пробуждение сокровищ Гипербореи и, просекая тальники и мостя гати, вырубая реликтовые боры и выжигая непроходимые тальники и неохватные осокори под запашку, жизнями и смертями пресекли временную черту, ровным полусном тянувшуюся от ледниковых нашествий.


Поднявшись главной улицей имени болгарского антифашиста Димитрова над всё ниже оседающим туманом, райцентр салютовал новому, ослепительно белому дню разви­того социализма пронзительно алым флагом, с ноября закостеневшим над портиком свежевыбеленного здания райкома и райисполкома. До десятилетки-то ещё топать и топать, а к начальной школе сворачивать как раз напротив, сразу за высоченным, под крышу метров десять, украшенным с фасада белыми деревянными колоннами массивно-зелёным кубом Дома культуры. На углу снег, ежеутренне отбрасываемый за штакетник дворником Михеичем, к концу зимы возносился метра на три с лишним и был изрисован-исписан самым разнообразным образом. Собаками, кстати, тоже. За рукотворным сугробом глухая стена, за которой находился кинозал, идеально подходящая для метания снежков. Кто точнее и выше, чтоб под самую стреху. Но какие, в натуре, снежки, когда мороз за тридцать?

2

Олег, слегка пригибаясь, шагал широко, как лыжник. Ага, конечно, когда тебе каждый день от рассвета до заката талдычат о том, что ты «старший, а это…», то перечень всего, что это значит, не имеет никакого смысла. Родичи, конечно, люди занятые, но в их классе домашними делами больше никого так не донимают. И куда им такое хозяйство? На четверых-то? Корова, прошлогодняя нетель, новорождённый бычок, восемь ярок и баран, две свиньи, кролики, куры. То ли дело быть младшим: Лёшка даже встаёт позже, когда печь уже растопится, и пускай пол всё одно ледяной, но хотя бы умываться не так зубостукательно. И с утра на младшем только расчистка дорожек, а ему, после четырёх фляг воды, нужно и пойло разнести, и сено раскидать. Отец-то который день с радикулитом загибается. Мать, конечно, жалеет, старается сама навоз пораньше, до дойки, выкинуть, да всё равно, едва успеваешь позавтракать, как пора бежать в школу.



— Олег, здорово! — Вовка Бембель всех на голову выше, дылда как восьмиклассник, а только совершенно безобидный, совсем драться не умеет. И простой, как пим.

— Здорово.

Вовка шагал вразвалку, но у него ноги как у верблюда, по два метра почти отмахивают. Приходилось поддавать.

— Ты физику сделал?

Чего спрашивать, когда и так знает, что сделал. Попробуй у «Феди» не сделать. Высушит и выскоблит.

— Дашь сдуть?

— Дашь на дашь!

Вовка погрустнел. На дне его портфеля в газете всегда лежала пара огромных бутербродов с салом. И всегда он их отдавал за списанные уроки. Разве что только иногда сторгуется, чтобы откусить разок. Два бутерброда хватает на математику и физику, но ведь ещё русский и немецкий.

Десятилетка новая, двухэтажная, кирпичная, гладко ошту­катурена и выкрашена белым. От выскобленного почти до досок уличного тротуара квадратный дворик перед крыльцом отделён высоким штакетником. Посреди дворовой ­клум­бы осенью торжественно поставили цементный постамент, объявив, что под памятник Ленину. Сам двор тоже вычищен, но неровно, так как за каждым классом свой участок. У крыль­ца уже толчётся много своих «бэшников»: Петька Редель, Сашка Маллер, Колька Карташов, Валька Ермолаев, Васька Ветров, Стас Потаковский. И из «ашников» Лёшка Иванов, Костя Абдурашитов и Ванька Бауэр. У всех по последней мо­де шапки впереди приспущены ниже бровей, а уши туго за­вязаны сзади. Хоть и мороз, но не заходят, галдят, руками машут. Ну да, вчера «крылышки» продули ленинградскому СКА два–пять, теперь кто-то, кто смотрел, весь из себя делается, по капле выдавая подробности, а кто-то только подсирает. Ермолай больше всех надулся. Наплевать, Олег за «Динамо» болеет.

Руки всё равно жать всем приходится, и Ермолаю тоже. Наплевать. После того, как наши отделали канадских профессионалов, всё теперь мелочи.

В раздевалке толчея, уборщица тётя Нюра даже не орёт, а шипит. Это у неё крайняя степень, дальше уже и тряпкой по шее смазать может. По выкрашенному в полстены тёмной зеленью длинному коридору тоже приходится проталкиваться. Или уворачиваться — в зависимости от встречных пяти— или восьмиклассников.

Первой сегодня история. Её ведёт Пузырёк — Владимир Николаевич, директор. Кличка сама за себя говорит: что вдоль, что поперёк, из-за спины щёчки видно. Розовые щёчки, блестящие, точно так же, как и у его жены, их классной — Мамаши. Огромная, басистая Мария Петровна для шестого «бэ» круговая защита. Если какое чэпэ, так сама внутри всё всем всыпет, а наружу не выдаст — никаких учительских, пио­нерских линеек или, тем более, педсоветов. Даже Пузырёк у неё по струнке ходит, даром, что ветеран с колодкой в три ряда. Из них шесть планок орденских и только четыре от медалей. Между прочим.

«Олавом Белым звали одного конунга. Он был сыном конунга Ингьяльда, сына Хельги, сына Олава, сына Гудрёда, сына Хальвдана Белая Нога, конунга упландцев.

Олав отправился в поход на запад и завоевал Дублин в Ирландии и всю округу и стал там конунгом. Он женился на Ауд Мудрой, дочери Кетиля Плосконосого, сына Бьёрна Бычья Кость, знатного человека из Норвегии. Их сына звали Торстейном Рыжим».

Олег, на своей предпоследней парте правого ряда, около глухой коридорной стены, читал без оглядки, лишь для приличия прикрывая книгу тетрадью. Директор во время своего урока любил прохаживаться ближе к окнам и сюда почти никогда не заглядывал.

«Торстейн стал конунгом викингов. Он заключил союз с ярлом Сигурдом Могучим, сыном Эйстейна Грома. Они завоевали Катанес, Судрланд, Росс и Мерэви и больше половины Шотландии. Торстейн стал там конунгом, но шотландцы предали его, и он погиб в битве».

Ну не слушать же про то, как французские крестьяне землю обрабатывали. Пусть себе.

«Ауд была в Катанесе, когда до нее дошла весть о гибели Торстейна. Она велела построить тайно в лесу корабль и, когда он был готов, отправилась на Оркнейские острова. Там она вы­дала замуж Гро, дочь Торстейна Рыжего. Гро была матерью Гре­лёд, на которой женился ярл Торфинн Кроитель Черепов…»

Пузырёк смачно пришлёпнул книгу растопыренной пятернёй толстеньких коротких пальчиков, не давая утянуть её под парту.

— И чего мы тут читаем? — Мягко потянул, но Олег от неожиданности не отпускал.— Давай, давай, посмотрим. Может быть, действительно, это интересней, чем мы то, что мы про каких-то трубадуров слушаем. Так-так, «Исландские саги». Значит, Торопов, ты у нас викингами увлёкся? Неплохо, очень даже неплохо, а то я уж было Дюма заподозревал. Но, всё равно, напрасно ты от коллектива отрываешься. Сейчас у нас совсем иная тема. Ты, Олег, хоть помнишь, какая? Вставай, вставай.

Олег кособоко приподнялся, изо всех сил раскаянно глядя в пол.

— Ты не молчи, признайся, что, мол, мне скучно. Программа, мол, для средних умов, для тех, кто за другими партами сидит. Не для таких, как Олег Торопов.

Смешки от задних парт к передним. Началась потеха. Ну, началась, так началась:

— Я про франков и сарацинов всё ещё летом прочитал. И про Карла Великого. Да весь учебник. Так что вы напрасно про скуку. Спросите меня — может, только циферки перепутаю. Давно это было, в… июле.

А эти смешки уже Олеговы — от передних к задним. Но Пузырёк только внешне простоват, он с учениками держаться умеет, не дрейфит, не прячется за своё директорство.

— А я учебники вообще не читаю и никогда, признаюсь, не читал. Хотя тебя, Торопов, нисколько не осуждаю. Говоришь, что про смерть Роланда спросить? Или про Витикинда Саксонского? Спрошу. Но прежде хочу тебе признаться, что я сам гораздо более Новейшую историю люблю, так как в ней, вроде как даже и участвую. А где ты сейчас был? Ага, «Сага об Эйрике Рыжем», «Сага о Гуннаре Убийце Тидранди», «Сага о Гуннлауге Змеином Языке». Да, какие названия! Прямо дрожь берёт. Вот только «Сага о Курином Торире» немного впечатление портит. Это что-то про птичник? А где же «Сага об Олаве Святом»?.. Нету… Ах да, это же только исландские саги, без норвежских. И что, ты про другого Торира, Торира Собаку, ничего не слышал? Про его поход в Биармию за сокровищами? Нет? И даже про Биармию не знаешь? Торопов, да ты темнота! Ну, да, да, прости, в учебниках этого ничего не писано.

— Владимир Николаевич, а вы расскажите!

— Расскажите, Владимир Николаевич! Правда! Это кто был?

— Владимир Николаевич!

Попался, Пузырёк! Как бы и не сговариваясь, со всех сторон к нему, как к магниту, потянулись заискивающие взгляды, и три с половиной десятка совершенно искренних лиц залучились предвкушением чего-то чрезвычайно необыкновенного. Ну попробуй, откажи! Пузырёк понял, что влип, и теперь урок поедет мимо колеи, но… на то он и герой-артиллерист. Владимир Николаевич сощурился, откинув голову так, что светлые глазки совершенно перекрылись его знаменитыми щёчками, и стал прорываться.

— Хорошо, давайте договоримся: я отменяю прогон по домашнему заданию, а вы мне отвечаете на один вопрос. Только на один, но если не ответите до среды, то в среду дополнительный урок. На котором я всех опрошу по последней теме и выставлю отметки. Рискнёте?

Лёгкое замешательство подавил Ермолаев:

— Договорились!

Может, впереди кто-то ещё и сомневался, но с задних парт уже убирали учебники.



— Ну-ну, ладно. Что такое «саги» знаете? Очень хорошо. Садись, Торопов, так тебе и мне будет удобнее. Слушайте. В девятом-двенадцатом веках в лесах, покрывающих берега Северной Двины, Вычегды и верховья Камы, располагалось обширное и могущественное царство. На Руси его звали Пермью Великой, а в этих самых скандинавских сагах оно записано Биармией или Биармалэндией. Про государство это достоверных знаний осталось мало, но известно, что населявшие его народы поклонялись огромному Золотому идолу, святилище которого, находившееся где-то неподалеку от устья Северной Двины, строго охранялась и днём и ночью. По слухам, много сокровищ было накоплено служителями идола, носившего имя Юмала, но первые письменные упоминания о Золотом идоле в «Саге об Олаве Святом» сообщают буквально: «Наружность храма была обложена золотом и алмазами, которые лучами своими освещали всю окрестность. На скульптуре внутри храма было ожерелье в несколько фунтов золота, венец на голове осыпан был драгоценными каменьями, а на коленях стоял серебряный котёл такой величины, что четверо самых больших воинов могли утолить из него жажду. А одежда на истукане была такая, что цена ее превышала богатейший груз трёх кораблей, плавающих по морю Греческому». В начале девятого века, прослышав о таком чуде, Карли, человек богатый и знатный, один из придворных короля Норвегии Олафа, и его брат Гуннстейн на­няли для похода за сокровищами опытного морского разбойника Торира, по кличке Собака. Торир обещал братьям большую добычу, хотя сразу предупредил, что затея очень опасна. По его словам, у бьярмов в обычае, если умирает богатый человек, то треть наследных богатств уносят в свя­щенный лес, зарывая в курган и перемешивая с землей. Все знают, где эти сокровища, но горе тому, кто на них посягнёт — смерть его будет лютой. Подойдя к устью Двины, Карли, Гуннстейн и Торир весь день для отвода глаз проторговали возле своих кораблей, назначив вылазку в храм Юмалы на поздний вечер. Ещё на берегу они договорились — что бы ни случилось, никто не будет убегать, бросая товарищей. После этого оставили на ладьях охрану и тайно сошли на берег. Сначала они шли по прибрежной равнине, пока не начался лес. Лес становился гуще и гуще. Карли с братом замыкали отряд, а Торир впереди сдирал с деревьев кору так, чтобы от одного заруба было видно другой. Наконец они подошли к кургану. На поляне стояла ограда из заточенных брёвен, с запертыми воротами. Шесть сторожей охраняли храм, сменяясь по двое в каждую треть ночи. Викинги решили напасть на храм в то время, когда один наряд часовых только бы ушел, а другой ещё не успел заступить на смену. Торир-Собака быст­ро всадил топор в воротище, с его помощью перелез через ворота. Это же сделал Карли, и они впустили внутрь сообщников. На кургане викинги нарыли денег сколько смогли и с уже полными мешками добрались до статуи Юмалы. Собака схватил с колен бьярмского идола серебряный котёл, полный монет, а Карли прельстился золотой цепью и, пытаясь сорвать ее, рубанул топором по шее Юмалы так, что голова статуи отлетела с громом. На шум появились сторожа и затрубили в рога, призывая помощь. Разбойники побежали через лес, а множество бьярмов гналось за ними с криком и воем. Викинги, отстреливаясь из луков, прорвались к лодкам и отчалили. Приплыв на безопасный морской остров, Торир приказал разбить шатер на корабле, а сам с большей частью команды отправился к кораблю Карли и Гуннстейна, требуя, чтобы братья сошли на берег. Братья вышли, но с ними было несколько человек. Торир стал настаивать на том, чтобы сейчас же вынести всю добычу на берег и разделить ее, поскольку не полагался на честность людей, у которых она хранится. Братья не соглашались. Торир считал, что он вообще должен получить все сокровища, так как Карли своей жадностью подверг их большой опасности, а он, отступавший послед­ним, всех спас. На это Карли ответил, что при любом разделе драгоценное ожерелье он отдаст только своему королю Олаву, поскольку по закону половина всего добытого разбоем всегда принадлежит конунгу. Торир позвал Карли, сказав, что хочет говорить с ним один на один. Когда тот подошел, Торир набросился на него и так вонзил в Карли копье, что оно вышло сзади. Гуннстейн видел, как был убит брат. Его люди подхватили тело, бегом внесли на корабль и, поставив парус, как можно скорее отплыли. И все же через несколько дней Торир почти догнал корабль Гуннстейна, так что тому пришлось пристать к берегу и бежать с корабля. Торир причалил вслед за ним и…

До чего же пронзительный звонок! Впервые призыв на перемену прозвучал с такой нежеланностью. Даже девчонки недовольно гудели.

— Дальше, что было дальше? Владимир Николаевич, что дальше?

— А дальше — прочитаете сами. Возьмёте в районной библиотеке книгу «Скандинавские сказания о богах и героях



Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18


База данных защищена авторским правом ©zodorov.ru 2017
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал