Анатолий Иванов Тени исчезают в полдень



страница26/26
Дата01.05.2016
Размер7.49 Mb.
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   26

4


Еще весны душистой нега К нам не успела низойти, Еще овраги полны снега, Еще зарей гремит телега На замороженном пути... мурлыкал Мишка Большаков, лазая вокруг своей полуторки, позвякивая ключами. Иногда он умолкал, сосредоточенно рылся в инструментальном ящике. И опять откуда-нибудь из-под машины доносилось: ... Едва лишь в полдень солнце греет, Краснеет липа в высоте... — Пушкин? — попытался определить Сергеев, выйдя из гаража. — Что вы! Не-ет... — помотал головой парень. — Тогда этот... который про Геракла с Прометеем? — Нет, и не Губер. — Ну, брат, тогда сдаюсь, — улыбнулся Сергеев. — В школе, понимаешь, давно учился. — Да я вам скажу! — с готовностью воскликнул Мишка. — Это Фет. Афанасий Афанасьевич Фет. Вот, слушайте: ... Едва лишь в полдень солнце греет, — с новым жаром начал Мишка. - Краснеет липа в высоте, Сквозя, березняк чуть желтеет, И соловей еще не смеет Запеть в смородинном кусте. Но возрожденья весть живая Уж есть в пролетных журавлях, И, их глазами провожая, Стоит красавица степная С румянцем сизым на щеках. — А ну, как? — подступил Мишка к Сергееву, чуть не хватая его за тужурку. — Здорово? А ведь помещик был, эксплуататор, в общем. А понимал, чувствовал природу. — Ладно, поглядим, как ты, труженик, автомобильный мотор понимаешь! Ну-ка, заводи! Мишка залез в кабину, высунул в дверцу свое круглое, веснушчатое лицо: — А ведь, правда, березняк-то желтоватый такой стоит вон там под увалом, я вчера видел. И журавли кричат в небе. Вы слышали? Сергеев, вероятно, слышал, потому что журавли, устало махая крыльями, тянулись над деревней в эти дни нескончаемыми звеньями. И немногочисленные в этих краях, редковатые рощицы берез действительно казались, особенно вечерами, на закате солнца, желтоватыми пятнами на фоне потемневшей земли. И соловьи еще не пели, и Чертово ущелье почти доверху забито снегом. Все это было правдой. Неправда лишь, что солнце грело еле-еле да и то в полдень. Оно сейчас щедро разгоралось с самого утра, поливая землю неиссякаемым своим теплом. Вешние потоки гремели все громче и с каждым днем все дольше. Наконец снега поплыли неудержимо. Они расплавлялись, таяли прямо на виду. Сплошным морем взялось заречье. Но не было на этом «море» ни волн, ни ряби. Вешние дни в Зеленом Доле всегда стояли тихие, безветренные, щедрые. Наконец и в лесных балках забушевали, закипели от ярости целые реки. Там низвергались с шумом, с ревом, с грохотом тяжелые водопады, далеко разбрасывая холодные, тяжелые брызги. А Светлиха в эти дни словно грозила раз и навсегда опровергнуть свое название. С каждым днем она, тяжелея, вспучивалась, синела от натуги, даже чернела. Наконец часов в пять вечера со звоном разломилась она от берега до берега наискосок. Показалась вдоль разлома длинная узенькая лента темной воды, с минуту покачались друг перед другом два ледяных поля, чуточку разошлись. И оба с треском раскололись на множество льдин, которые задвигались, закрутились, поползли вниз. Но теперь на реке им было тесно, метровой толщины льдины, скрежеща, разбрасывали гальку, вспахивая землю, полезли на берег. Берег был еще мерзлый, упругий, непоколебимый, льдины ломались, но все равно лезли и лезли... Фрол Курганов, в вымокшей тужурке, в расквашенных сапогах, сидел на давно вытаявшем пне, глядел, как ползут на берег многотонные льдины, как они со скрежетом, со стоном корежатся, ломаются. Иные падают, сползают обратно вниз, в воду, и, повернувшись другим боком, снова лезут вверх, на довольно крутой в этом месте берег. Иные разламываются на сотни хрустальных осколков, куски поувесистее со звоном плюхаются на камни, в воду, прыгают, раскатываются по ледяным торосам, а мелочь фонтанами взлетает чуть не к его ногам. Напротив Фрола, на другой стороне реки, могуче стоял Марьин утес. Об его каменную грудь бились огромные ледяные глыбы, бешено крутились. Средь ледяного месива бурлила, весело вскипала вода, радуясь долгожданному освобождению. Вода брызгала во все стороны, иногда со свистом вырывалась между остервенело трущихся друг о друга льдин. Упругие струи взлетали высоко вверх, точно пытаясь достать свесившиеся над ними ветви осокоря. А осокорь стоял величаво и недосягаемо. За утесом, за осокорем клонилось к горизонту солнце. Но оно словно застряло, запуталось длинными космами в прутьях огромного дерева и теперь не думало из них выбираться, намереваясь вечно лежать, покачиваться в ветвях, отдыхая от своих тысячелетних трудов. Фрол недвижимо сидел на пне, смотрел на утес, на осокорь, на запутавшееся в его ветвях солнце. Время от времени только чуть приподнимались и опускались его густые разлохмаченные брови да появлялось и исчезало что-то печальное, невысказанное в уголках его крепких сильных губ. Зачем он, Фрол, пришел сюда, зачем, проваливаясь в снеговой жиже, убрел за деревню? Чтоб побыть одному, посидеть, подумать в тишине? Но какая тут, к черту, тишина! Трещат перед ним льды, звенят сзади в тайге лесные птахи, и ревет сбоку весенний поток, выливаясь по овражку в Светлиху. Мутная вода хлещет, как из огромной трубы, вниз, размывая высокий берег, волоча на себе сучья, кустарники, прошлогодние листья, комья перепутанных, выдранных где-то с корнями трав... Возле Фрола, у его ног, лежит на длинном шесте рыболовный сачок. Может, половить рыбы пришел сюда Фрол Курганов? Да, он так и сказал Клавдии еще в обед, вылезая из-за стола, оставляя почти полные тарелки: — Не хочется что-то мясного. Рыбки, что ли, пойти принести на ужин. Сказал, не поднимая на Клашку глаза. — Иди, — тихонько сказала она, бороздя ложкой в тарелке. — Только... осторожней там... Не рухни где нибудь. Берега обопрели. Берега обопрели, это верно. И кажется, вся рыба, какая есть в Светлихе, наморившаяся подо льдом, сбилась, сгрудилась сейчас у берегов, чтоб подышать кислородом, вливающимся в реку с вешними потоками. Чебаков и окунишек в эту пору даже ребятишки черпали самодельными сачками чуть не целыми ведрами. Но рыба ему была не нужна. Это Фрол понимал. Понимала это и Клавдия. В ту холодную январскую ночь, когда пришел к ней Фрол, она так и не сомкнула глаз. Она все лежала, все смотрела в темноту, отодвинувшись от Фрола, но все равно чувствуя рядом его большое грузное тело. Иногда, волнуясь, как девчонка, протягивала руку, касалась его плеча или груди, но тут же отдергивала ее, отодвигалась дальше, к самой стене. Временами ей казалось, что откуда-то сверху, из темноты, смотрят на нее обиженные, укоряющие глаза Федора. Тогда она зажимала в зубах угол одеяла, чтоб не закричать, и беззвучно плакала... Лишь перед рассветом она насмелилась все-таки положить руку Фролу на грудь, осторожно обняла его, приткнулась к его жесткому плечу, волнующему незнакомым, неизведанным запахом, улыбнулась про себя облегченно, радостно — и уснула. Утром встали с восходом солнца. Стараясь не глядеть на Фрола, Клавдия неловко металась по комнате, собирая завтрак. Лицо ее пылало от волнения и еще от чего-то, глаза поблескивали, и она, не замечая, улыбалась сама себе. Фрол тоже улыбнулся и проговорил: — Помоложе бы мне быть... — Ну что ты еще... — подняла Клашка счастливые глаза. — Ничего, Клавдия, поживем! После завтрака она побежала на работу. Фрол задержался. Когда она заглянула в обед домой, Фрол по-прежнему сидел за столом в расстегнутой рубахе, какой-то помятый, взлохмаченный, хмурый. В сторону Клавдии не поднял даже головы. У Клашки все оборвалось внутри. Она тяжело подняла руку, расстегнула одну пуговицу фуфайки, другую. На третью не хватило сил. Глаза ее блуждали по комнате, как у пьяной, будто она хотела рассмотреть, где же сидит Фрол, ее муж, и не могла. Стоять она тоже не могла и тяжело прислонилась к стене. — Что... случилось... Фрол? — язык ей повиновался с трудом. — Митька был, — ответил Фрол, помедлив. — Сын-то у Зинки... сестры твоей... от него. И долго-долго оба молчали. Наконец Фрол с трудом разогнул затекшую от долгого неподвижного сидения спину и проговорил, как утром: — Ничего, Клавдия... Ничего. Что ж теперь делать? Как-нибудь проживем. Пойду на работу все-таки... ... И хотя они продолжали жить вместе, Клавдия с тех пор больше не улыбалась. Фрол тоже ходил неразговорчивый, вроде отрешенный от жизни. Иногда он словно бы приходил в себя, пытался пошутить, сказать ей ласковое слово, как-то приласкать, но все это получалось неестественно, вымученно, холодно и не приносило радости ни ей, ни ему. Клавдия понимала, что если у нее с Фролом и было счастье, то оно продолжалось только одно утро — с того момента, как она уткнулась в его плечо, и до возвращения в обед с работы; если и было, то кончилось в ту минуту, когда она, переступив порог, увидела смятого и взлохмаченного Фрола. Клавдия хотела на другой же день поговорить с Фролом начистоту, разрубить надвое узел, который еще не успел затянуться. Но не решилась, не хватило сил. Не решилась и на другой день... А тут закрутилось, завертелось все в Зеленом Доле, заколыхались уже перед глазами крыши домов, деревья, Демид Меньшиков, Устин, Пистимея... И Фрол, Фрол Курганов в больнице, изрезанный ножами. ... Едва она услышала эту весть, схватилась и в чем была побежала куда-то. Еще хлестала пурга, сквозь серую муть была почти не видна дорога. Она, эта заснеженная дорога, почему-то вздымалась круто вверх, и Клашка карабкалась по ней. Клавдия и не слышала, как ее догнала автомашина, почти не видела Сергеева, который тряс ее за плечо. Она только еле-еле разобрала его крик: — Рехнулась ты, баба! Пропадешь. Айда в машину! — Поедем, а?! Поедем! — ухватилась теперь за плечо Сергеева сама Клашка. — Ведь ему там плохо... Он помирает, может. — Куда в такую непогодь? Не пробьемся. — Тогда я — пешком. Я — пешком. ... Когда приехали в Озерки, пурга немного притихла. Фрол не умирал. Он лежал в небольшой, теплой и чистенькой палате с перебинтованной рукой и грудью, тепло и благодарно улыбался, как в первое утро их жизни. ¦ Больше он уже никогда так не улыбался. Да и не до улыбок было: следствие, суд. Перед судом он сказал Клашке: — Хотел я тебе рассказать про свою жизнь нескладную, облегчиться. Да вот другому судье придется. На следствии я всего про себя не говорил. Боялся, что ли? Не знаю... А сейчас — скажу... — И через минуту добавил: — Что бы мне ни присудили — будет по справедливости. А только Митьке, сыну, скажешь так: отец виноват, но подлецом он никогда не был. Скажи, что я, мол, велел так передать. И еще — пусть о сыне своем подумает... Клавдия не очень-то уразумела, что передать Митьке, но обещала. Передавать не пришлось. Фрола не засудили. И он сказал: — С Митькой я сам теперь. И с Зинкой. Но с сестрой и ты поговори — пусть в родную деревню возвращается. А? — Ладно, — покорно сказала она. Клавдия говорила с Зиной. Та лишь мотала головой и отвечала: — Не поеду, ни за что! Чего вы с Фролом привязались! — Значит, и Фрол уговаривает тебя вернуться? — Ну да, и Фрол... А еще раньше Мишка Большаков все вокруг меня вертелся, уши своими стихами прожужжал. И тоже — возвращайся, да и все, в Зеленый Дол... А сейчас отец его, Захар Захарыч, покою не дает. Как приедет в Озерки, так обязательно... — А Фрол-то, — глядя в сторону, проговорила Клавдия, — он... почему? — «Надо, говорит, с Митькой вам жизнь налаживать. У ребенка, говорит, отец должен быть». Должен, конечно... Да легко ли мне... после всего... Но если и захотела бы... он сам, Митька, не захочет. Правда, Фрол говорит... — Что он говорит? — еще тише спросила Клавдия. — Что с Митькой он уладит. Да все равно, если и уладит, что за жизнь у нас будет? Как мы в одной деревне... Ты с Фролом, я с Митькой. Люди-то что скажут... — С Фролом у нас не будет жизни, Зинушка, — сказала Клавдия. — Уйдет он все равно. Не мое, видно, счастье. Так что подумай. — Нет, нет! — говорила Зина. Но по ее голосу Клавдия поняла, что сестра колеблется. ... Фрол, однако, не уходил, после суда жил у нее. Это было ей непонятно. Жил и молчал. Недавно Фрола все-таки назначили бригадиром. Клавдия сготовила хороший ужин, купила бутылку водки. — Спасибо, Клавдия. Хорошая ты, — сказал он. Но и только. Он выпил стакан водки. Клавдия чувствовала — чтоб не обидеть ее. В последующие дни он тоже молчал. Клавдия понимала — молчит Фрол теперь не от замкнутости, не от обиды на нее и на себя, не оттого, что не знает, как от нее отделаться. Она по тысяче мелочей, недоступных чужому глазу, видела, что этот нескладный и некрасивый человек любит ее и был бы рад прожить с ней остаток дней. Он молчит от горя, от внутренней боли, понимая, что нельзя, не может жить с ней, Клавдией Никулиной. Вон Зина уже приехала в деревню. Вон Митька, говорят, забегал уж однажды к сестре. Сам Фрол изредка заходит к ней. Вот и вчера заходил... Клавдии тоже было нелегко. Но она не решалась говорить о чем-либо с Фролом, не решалась спросить и у сестры, зачем ходит к ней Фрол. И зачем спрашивать, когда все и так ясно. И люди, обычно падкие на пересуды, никак не комментировали этих событий. Может быть, они и судачили меж собой, но ей виду не показывали. Особым чутьем Клавдия понимала: ее, кажется, оберегают от всяких волнений, — видно, так наказал Большаков. Но ей от этого было не легче, она словно попала в какую-то пустоту, где нет ни ветерка, ни звука. И сегодня за обедом, не в силах больше выносить этой пустоты, начала было: — Я хотела, Фрол... А Фрол поспешно полез из-за стола, оставляя почти нетронутым обед: — Не хочется что-то мясного. Рыбки, что ли, пойти принести на ужин. — Иди, — тихонько сказала она, бороздя ложкой в тарелке. Солнце все-таки выпуталось из цепких ветвей осокоря, скатилось вниз, за подернутые вечерней дымкой зареченские луга. Скатилось, чтобы завтра подняться с другого края земли. И ледоход почти прошел. По Светлихе плыли теперь редковатые большие льдины, плыли важно, торжественно, будто именно ради них, чтобы освободить, расчистить им путь, кипела недавно тут вода, разбрасывая, кроша и поспешно угоняя вниз ледяное месиво. В воздухе быстро холодало. Птахи за спиной умолкли. Сбоку, все тише и тише, гремел вешний поток, иссякая постепенно, обнажая еще мерзлые, но все-таки порядком источенные бока оврага. Фрол встал, закинул сачок на плечо, пошел в деревню. Ужинать он не стал, только сидел за столом и все смотрел на Клавдию. Она не поднимала головы и тоже почти ничего не ела. Так прошло десять минут, двадцать. — Чего же ты... ешь, — сказала Клавдия. Фрол вздохнул и положил ложку. — Видишь, как оно получается у нас, — проговорил он. Клавдия по-прежнему не подняла головы. Но Фрол заметил, что на стол упала ее бесшумная слезинка. — Ну, ну, Клавдия... Не надо, — попросил он. — Ты же знаешь, что я... с тобой бы... хотел... — Господи! — воскликнула она, поднимая голову. Щеки ее, обветренные, горячие, блестели от слез. — А я разве не хотела бы?! Да ведь... Я не виню тебя. Я понимаю. Мне только жалко тебя. Фрол встал, подошел к раздавленной горем женщине, погладил ее по мягким волосам тяжелой, заскорузлой, выдубленной конским потом рукой. — Хорошая ты, Клавдия... Захар правильно сказал: для счастья была ты, видно, рождена, да судьба твоя на телеге где-то ехала, а телега сломалась. — Господи! — опять воскликнула Клавдия. — Ничего, ничего... Только не надо так... Ты иди... Я вижу, каково тебе... Фрол все стоял возле нее, все гладил по голове. — Я бы давно ушел... Это верно, — тихо проронил Курганов. — Да вот... все об этом Господе твоем думал... Я не знал, как тебе сказать... Я все боялся, чтобы ты... Захар меня тоже предупреждал... И сейчас боюсь... Главная-то змея сгорела, видать. Но... старушонки опять начнут ходить к тебе. Речь Фрола была бессвязной, сбивчивой. Клашка запрокинула голову, глянула на Фрола снизу вверх, все поняла, закрутила головой и уткнулась ему в бок. — Нет, нет... Теперь не будут. Не пущу. Ты не бойся... Только... — Вот и хорошо. Вот и хорошо. Тогда... что ж... — Только, — Клавдия еще сильнее прижалась к его боку, — только ты, Фрол, помоги мне еще немного. — Да я что угодно для тебя... Ты подскажи — как... — Я все ждала... Надеялась — ребенок у меня будет. Тогда бы мне все нипочем. Доехала бы тогда моя судьба... на той телеге. А вроде нету пока, ничего не чувствую... Ты понимаешь? Фрол понимал. Но ничего не говорил, пораженный такой просьбой. — Ты прости меня, дуру, — прошептала Клавдия, оторвавшись от Фрола, поставила руки локтями на стол и спрятала в ладонях лицо. — Только не думай обо мне плохо. А теперь иди. Мне стыдно на тебя смотреть... И Фрол неслышно отошел. Стараясь не скрипнуть, он прикрыл за собой дверь. На улице Курганов долго стоял под звездным небом, курил и прислушивался, не раздастся ли какой звук из Клашкиного дома. Ему казалось, что, если бы Клавдия вышла сейчас на крыльцо, позвала его, он, не раздумывая, с радостью и облегчением вбежал бы обратно в этот домишко, и уже навсегда. И уже никто и уже ничто не заставило бы его покинуть Клавдию. Влажный холодный воздух гулял над деревней, качал голые кусты. Было слышно, как бьют в берега несильные волны Светлихи. Целую зиму берега реки были безмолвны, но теперь ожили. И Фрол вспомнил почему-то, как он прошлым летом сидел в темноте у крохотного озерка и слушал еле уловимый шорох его волн. Слушал, а потом подошла Клавдия... ... Из дома Никулиной не раздавалось ни звука, хозяйка его не выходила на крыльцо. Фрол медленно двинулся вдоль по улице. Шел не спеша, будто обдумывая на ходу, что ж теперь делать, куда повернуть. Повернул к квартире Антипа Никулина. Зина, читавшая книжку, быстро отложила ее, беспокойно поднялась. По ее лицу заметалась тревога. Она подбежала к кровати, на которой посапывал во сне сынишка, тщательно укрыла его. — Что же, Зинушка... Давай мальца, — сказал Курганов. — Фрол Петрович! Дядя Фрол... — промолвила Зина неуверенно, беспомощно, загораживая собой кровать. — Чего — дядя! Я тебе теперь — отец. Договорились ведь. — Не знаю... Не верю я... Боюсь, не выйдет ничего. Митька — он ведь такой... Он гордый... Из-за занавески вышел Антип Никулин, напустился на дочь: — А чего тут не знать? И чего не верить? Вы с Митькой не девки-мальчики. И дитё у вас — тоже человек. Митька что? Был герой — хвост трубой. Да пришлось в колечко завязать. Я к тому, что и Митька ныноче стал иначе... Фрол Петрович все это правильно делает. И ты не бойся... А я к Клахе пойду жить. Повинюсь перед ней, простит отца. Антип был по-прежнему многословен. Но теперь в его словах стала появляться какая-то доля смысла. — Давай сынка, Зинушка, — еще раз сказал Фрол. — На улице маленько ветрено, заверни потеплее. И жди Митьку. Придет — построже с ним. Пусть в ногах, дьявол, поползает. Ничего, Антип Минеич правильно говорит, пришлось Митьке хвост завязывать. Во время завязки он надломился даже. Больно, конечно. Потому понимает — надо залечивать... Ничего... — Конечно! — опять вмешался Антип. — Да мы, Зинушка, с тобой тут вдвоем его так в оборот возьмем... — А тебя, Антип Минеич, я прошу: как Митька в дом — ты из дому. Понял? — проговорил Фрол. — Найди уж причину. Пуская сами они... своим умом договариваются. Антип сперва поморгал, потом торопливо закивал: — Ну как же, как же... Понятное дело — меж двух третий лишний, хотя бы и отец. Я сразу, сразу... Это раньше, бывало, отцы-то неразумные сатрапили над детьми, а ныноче... Уйду, уйду, Петрович... Мальчишка спал крепко. Зина завернула его в стеганое одеяло, поперек перевязала, чтоб не распахнулось на улице, стареньким платком. Фрол принял тяжелый сверток, толкнул ногой дверь. ... По улице шел осторожно, боясь поскользнуться... ... У калитки своего дома помедлил, постоял, глядя в ту сторону, где жила Клавдия Никулина. ... На крыльцо поднимался горбатясь, грузно, тяжело. Наверное, так в старые времена всходили на плаху. Степанида на кухне возилась с кринками, разливала в них из подойника молоко. Увидев входящего мужа, выпрямилась, откачнулась в сторону, выронив подойник, опрокинув с кухонного стола рукавом полную кринку. Подойник, загремев, покатился под стол, кринка с глухим звуком раскололась на несколько черепков, белая лужа поползла под ноги Фролу. Из соседней комнаты выбежал Митька. Увидев отца, тоже замер, сдвинув брови. Грудь его была оголена, и он машинально принялся обеими руками застегивать на рубахе пуговицы. Но застегнул только до половины, опустил руки. С минуту все трое молча стояли друг против друга. Потом Фрол положил ребенка на кровать, стоявшую тут же, на кухне, развязал платок, развернул одеяло. Мальчику там было жарко. Почувствовав свободу и свежий воздух, он зашевелился, раскинул ножки и ручки, зачмокал губами. И вдруг открыл глаза, пролепетал сквозь сон: — Где мама? Где мама? — Сейчас придет, — сказал Фрол. Ребенок перевернулся на бочок, лицом к Митьке, чему-то улыбнулся и опять задышал ровно и глубоко. Фрол присел на табуретку, поглядел на молочную лужу. — Чего ж ты? Подотри, — сказал он Степаниде. У нее задрожали губы, из глаз хлынули слезы. Она вытерла концом платка глаза и взялась за тряпку. Степанида подтирала пол, а Митька все глядел то на отца, то на ребенка. — Зачем ты его принес? — проговорил он. — А ты, как, набегался? — в свою очередь, спросил Фрол. — Куда это я бегал? — Тебе лучше знать. Я же следил за тобой, подлецом. — Митька медленно опустил чубатую голову. А Фрол прибавил: — Вот-вот... Так недолго и совсем уронить ее. Степанида меж тем подтерла пол, собрала глиняные черепки. — А ты, Степанида, прости меня, — глухо вымолвил Фрол. Вымолвил и долго-долго ждал ответа. Но жена молчала. — Так прощаешь, что ли? Подурил я — опомнился. Помогли хорошие люди опомниться. Давайте жить. Вот он, внук, у нас с тобой... Степанида только всхлипнула. Прошла еще минута. И еще. — Так что же ты стоишь? — спросил Фрол у сына. — Слышал же — ребенок мать зовет. Ступай, веди... — Ты же наблюдательный, так должен знать — ходил я к ней, — сказал Митька. — Выгнала. — Выгнала?! А ты хотел, чтоб она тебе на шею бросилась? — Голос Фрола начал наливаться твердостью. — Может, и теперь погонит прочь, как... нашкодившего пса. А ты, не стыдясь, на колени перед ней. Мало будет — с улицы на карачках в дом вползай и проси прощения. Я вот старый человек, а просил. А мне легче, что ли? Сам швырнул ее в грязь, сам и отмывай. Да отмоешь когда — благодари, что она смилостивилась. Митька шевельнулся было, но с места не тронулся. — Сынок, ты ведь понимаешь все, — другим, теплым, чуть печальным голосом продолжал Фрол. — Ведь накипь у тебя только сверху. А под ней — человеческое сердце. — Что ж, Митенька, — проговорила вдруг и Степанида. — Видно, идти надо. Душонка женская мяконькая и добрая. Может, оттает, распустится. Сходи, сынок... Митька еще постоял, поглядел на сына. Поднял руку, застегнул пуговицы до конца. Шагнул к вешалке, снял тужурку... 5


А весна между тем наступала и наступала. Синее небо над Зеленым Долом с каждым днем голубело и голубело. И казалось, что оно поднимается все выше и выше. Растаяли снега на полях и в лесах, вешние воды, прозвенев, скатились в ложбины, в низкие места, а оттуда — тысячами ручейков и ручьев в Светлиху, замутив ее чистые воды. Пашни были еще мокрыми. В тайге, особенно в глухих, тенистых местах, под слоем мокрых прошлогодних листьев лежали грязные ледяные глыбы. Но осокорь на утесе уже отяжелел, вольготнее распустил во все стороны свои голые пока ветви, сизовато поблескивая, плавая в космах теплых туманов, поднимающихся с земли. Деревню все плотнее заволакивало острым запахом оттаивающей, просыпающейся к жизни земли, набухающих почек. Потом к этому запаху начал примешиваться холодновато-терпкий, пьянящий аромат. Это значит, на лугах и в тайге зацвели подснежники, а на деревьях начали лопаться первые почки. И только Чертово ущелье все еще дышало влажным холодом. Там, на дне, все еще лежал снег... Когда зацвели подснежники и начали лопаться почки на деревьях, умер Анисим Шатров. Перед самой кончиной он велел Иринке сбегать за председателем. Когда Захар пришел, старик долго-долго глядел на него молча. — Тяжело мне, Захарыч, помирать-то, — вымолвил он наконец. — От твоих слов тяжело... от этих, что на кочан я похож. Вот все думаю — верно ведь ты определил. — Да я же, Семеныч... Я же не хотел обидеть тебя, когда сказал так, — мягко произнес Большаков. — Что — ты... Сам я себя обидел. Обездолил, проще. Свернулся в кочан, а развернуться не мог. От этого тяжело... С его щеки упала слезинка. Старик попросил: — Хоть и не по заслугам будет честь, а попрошу вас... похороните меня там же, под осокорем... Это были его последние слова. Похоронили Анисима там, где он просил. ... Мертвым лежать спокойно, а живым — жить. Вскоре зашевелился, загудел Зеленый Дол, зазвенел голосами. Зарычали грузовики, затрещали тракторы. Весь этот гул и грохот в несколько дней уполз за Светлиху, и вот уже первые зерна упали в прогревшуюся пашню. Деревня обезлюдела. По улицам только часто и торопливо шныряли грузовики, развозившие от семенных амбаров во все стороны тугие многопудовые мешки. Однажды утром к амбарам подошла худенькая девчонка, присела на солнцепеке и раскрыла книжку. Но она не столько читала, сколько следила за подъезжающими и отъезжающими грузовиками. Когда показалась обшарпанная полуторка, она вскочила, замахала книжкой. Из кабинки высунулся Мишка Большаков, заулыбался. Он подогнал машину к раскрытым дверям амбара, выскочил из кабинки, подбежал к девушке: — Ксеня! Вот здорово! Ты надолго приехала? — На денек всего, — ответила Ксения. — Мамку проведать... И вообще подышать воздухом. — Вот здорово! — опять воскликнул Мишка. — А тебе сейчас... тяжело, наверное? — Да как сказать... не шибко легко, Миша, — ответила она. — Ну, ничего. Литературу больше уже не сдавать. И вдруг, когда прошли первые минуты встречи, оба смутились, замолчали. Колхозники, не обращая на них внимания, грузили машину. Ковыряя землю носком ботинка, Ксения спросила: — Ты куда семена возишь? — На зареченские пашни. А сейчас батя велел в третью бригаду отвезти. Там у них не хватает, что ли... Неожиданно Мишкин голос перехватило. Но он промолвил все же: — Слушай... Поедем со мной? Проветришься... А в лесу — цветов! — Нет, что ты... Физику надо зубрить. До свиданья. И она пошла прочь от амбаров. Но пошла не к дому, а вдоль улицы, на край деревни. Через несколько минут Мишка догнал ее уже за деревней, притормозил, распахнул дверцу. И девушка быстро шмыгнула в кабинку. — Только ты остановись, где побольше цветов, — сказала, краснея, девушка. Мишка заглушил мотор возле небольшой полянки, сплошь усеянной подснежниками. Ксенька тотчас забрела в траву, шла и шла по полянке, спускающейся к берегу лесной речушки, выбирала самые лучшие цветки. Но вдруг остановилась, к чему-то прислушиваясь. К ней подбежал Мишка. — Гляди, каких я тебе нашел! — Тише! — прошептала девушка. — Там, на берегу, кто-то разговаривает, что ли... Оба замерли. За невысокими кустами, огородившими полянку, булькала речушка. Потом в самом деле послышались голоса. Мужской: — Машина, что ли, остановилась на дороге? И женский: — Да нет, проехала вроде. Парень и девушка несколько секунд стояли недвижимо, не зная, что делать. — Пойдем... потихоньку, — потянула девушка Мишку за рукав к дороге. Но в это время из-за кустов опять еле слышно донеслось: — Не надо больше встречаться нам, Фрол. Не надо. Вскоре после того, как ты ушел от меня, я почувствовала — ребенок будет... Спасибо тебе. Я уж думала — возьму какого-нибудь сиротку из детдома. Да разве со своим-то сравнить! За кустами помолчали. Потом снова: — И как же теперь, Клавдия? Я тоже думал: как оно все это выйдет, если ребенок будет? Чей он — кому ж не ясно... Степанида — это ничего. А Митька, Зина? Только-только вроде прилаживаться друг к другу стали... — Уеду, однако, куда-нибудь я... — Совсем? — Почто же... Года через три-четыре — вернусь. Скажу — из детдома взяла. Или... Да и кому какое дело тогда, откуда у меня ребенок... — Плохо это, уезжать-то... — Нехорошо. Не хочется. Да что ж... Зато теперь у меня счастье есть. Когда будет можно, я и ребенку своему и всем скажу, кто его отец. Ладно? — Конечно, чего ж тут... Да-а, вон как даже оно бывает, в жизни-то... Ксенька с Мишкой стояли не шелохнувшись, пораженные чем-то большим, таинственным и пока им не совсем понятным. Первая опомнилась Ксенька. Она нагнулась, осторожно зачем-то положила на землю нарванные цветы и тихонько пошла к машине. — Букет соберем где-нибудь в другом месте, на обратном пути, — сказала она, когда Мишка тихонько тронул грузовик. — А кто это там говорил — не знаешь? — Нет, не угадал по голосу. — Вот и я не угадала. Ладно? — Ладно. Но минут через пять девушка все же вздохнула: — Ей и так, тете Клаше, тяжело. На обратном пути остановились далеко от этой поляны. — Айда поглубже в лес, — сказал Мишка, — Там, в прохладце, они еще только-то расцветают. В сумеречных, холодноватых зарослях цветы действительно были свежими, крепкими. Голубоватыми огоньками они манили Ксеньку с Мишкой все глубже и глубже. Только чем дальше отходили от дороги, тем все гуще становился какой-то гнилой, смрадный запах. — Пойдем назад, — проговорила наконец Ксенька. — Тут что-то... — Действительно, — сказал Мишка. — Падалью, что ли, воняет. Видно, зверь какой-то подох... Пошли! — Сейчас... Вон тот цветок только... Ксенька сделала несколько шагов в сторону, нагнулась за цветком. И вдруг выронила собранный букет, отпрыгнула с криком «А-а!», дрожа, прижалась к Мишке. — Что... кто?! — воскликнул Михаил тоже испуганно, однако обхватил девушку, загородил ее от непонятной еще опасности своим телом. — Там, там... — беспрерывно повторяла Ксенька, увлекая его прочь. — Да что там? Кто? — Не знаю... Пойдем, ради Бога, пойдем... Человек вроде там... — Опять человек?! Какой? Откуда? Показалось тебе... — Не знаю... Нет, не показалось... Несколько секунд они стояли, прижавшись друг к другу. — Постой-ка, — вымолвил потом Мишка, отпуская девушку, шагнул к зарослям, возле которых валялись брошенные цветы, раздвинул цепкие кустарники. — Миша, Миша... Но Мишка уже махал ей рукой, приглашая подойти. В зарослях, вниз лицом, распространяя гнетущий трупный запах, лежал человек в полушубке, валенках, но без шапки. Впрочем, шапка валялась тут же, в нескольких сантиметрах от головы, если ее можно было назвать головой. Спутанные волосы отопрели, отвалились клочьями. Кожа на голове тоже разложилась, обнажив желтоватые кости черепа... — Поедем, Миша, — простонала Ксенька, — в деревне скажем... — Поедем, — сказал Мишка. — А это что? Он увидел невдалеке от шапки какой-то мешочек, нагнулся и поднял его. В мешочке что-то звякнуло. — Интересно, — пробурчал Мишка, стараясь развязать мешочек, стянутый тугим узлом. — Не могу больше, — промолвила Ксенька. — Пойдем, возле машины развяжешь. Но Мишка не мог развязать крепкий узел и возле машины. Тогда он вынул нож, перерезал бечевку. К его ногам посыпались в мягкую траву влажные, разбухшие от сырости пачки денег, комья золота, серьги... Увидев все это, Ксенька вскрикнула и отскочила прочь как ужаленная. ... Спустя два часа к этой же лужайке подъехали Захар Большаков, Фрол Курганов и еще несколько колхозников. Труп опознать не удалось, так как лицо почти целиком разложилось. — Поглядите, нет ли документов в карманах, — сказал Захар. Документов не было. В одном кармане нашли всего лишь коробку спичек, а в другом — изогнутую железку. — Ну-ка, ну-ка, дайте ее сюда, — сразу протянул к ней руку Захар. И долго рассматривал ее со всех сторон. — А где, Миша, ты мешок нашел? — спросил Захар у сына. — А вот здесь, возле... возле головы лежал. А это что у тебя? Камертон, кажется. Да, в руках председателя был тот самый «гамеркон», который когда-то, давным-давно, Илюшка Юргин предлагал Захару купить. — Кто это его? — спросил снова Мишка, указывая на труп. — Кто? Да, это бы интересно нам узнать, — промолвил Большаков. Юргина никто не убивал. В тот морозный, пуржистый день не поделили Пистимея и Юргин меж собой заветный мешочек. Илюшка Юргин шел сперва впереди и беспрестанно оглядывался: отстанет еще, старая корова, с мешочком-то, выдохнется и завалится в снег, заметет ее... ищи, свищи потом... Он шел и думал только об этом мешочке. И в голове у него постепенно складывался план. Пурга бешено завывала, выхлестывала снегом глаза. Ветер становился резче, холоднее — кажется, заворачивало на мороз. Но Юргин ничего не ощущал — ни холода, ни хлестких ударов ветра. Спустившись по Светлихе километра на полтора, они свернули влево и пошли по лесной просеке, которая упиралась в Чертово ущелье. — Илюшка! Илья, гляди там, не ухни! — то и дело хрипло кричала Пистимея. — Сейчас тут край где-то должен быть. — Ничего-о, я гляжу-у, — оборачиваясь, отвечал Юргин, а сам шел и шел вперед, нагнув голову. И все-таки страшный обрыв он действительно чуть не проглядел, чуть не нырнул в бездну. Он в страхе отшатнулся, ударился о подошедшую Пистимею. — Эт, черт, в самом деле ить... — Я же говорила... говорила... — Мне казалось, далеко еще. Пистимея, открыв рот, тяжело дышала. Сморщенное лицо ее от смертельной усталости сделалось совсем крошечным, почернело, точно обуглилось. — Устала, гляжу? — спросил Юргин. — Ага, тяжко. Годы-то... Горло ссохлось. Ничего, теперь вот только обогнуть ущелье... — Передохни маленько. А я тем временем... Чего-то лыжина хлябает на ноге. Он нагнулся, перевязал ремень. — Ну-ка, чего оно сейчас... — Юргин сделал несколько шагов назад, вернулся, остановившись теперь позади старухи. — Ага, ничего, стало... Так это... давай мешочек, все полегче будет. — Ничего. Невелика тяжесть. Но Юргин сунул овчинные рукавицы за пахузу и решительно принялся снимать мешочек с ее плеч. — Давай, давай, чего уж... — А я говорю — не лезь! Не трогай! — прикрикнула Пистимея. — А я говорю — дай сюда! — рявкнул Юргин, сдернул с ее плеч мешок и одновременно что есть силы толкнул старуху вниз в пропасть. — А-ай! — коротко взвизгнула Пистимея. — Ах ты... Илья... Тараска, что ты... Тара-ас!! Юргин испугался не своего настоящего имени. «Это откуда она кричит? — огнем опалило у него в голове. — Не свалилась, что ли? А если у старой карги оружие? Ведь пристрелит, пристрелит... отберет мешочек. Скорей ходу!! Ходу!! Не догонит, где ей...» И он мигом забросил мешочек за спину, машинально схватил голыми руками лыжные палки, оттолкнулся и нырнул в снежную муть. — Тарас, Тара-ас... — услышал он сквозь вой ветра. — Пропадешь ведь без меня... Все равно пропадешь... «Это с деньгами-то?» — злорадно подумал Юргин, наддавая ходу. Он не заметил, как у него из-за пазухи выпали рукавицы, ветер подхватил их, Поволок назад и швырнул в ущелье. ... Пистимея действительно не свалилась в пропасть... Падая от толчка, она ударилась о кривую сосенку, росшую в камнях над обрывом, и тотчас поползла прочь от ущелья, судорожно загребая под себя снег. Когда отползла метра на полтора, прокричала, что Тарас все равно пропадет без нее, затем обмякла, вытянулась на снегу, отдыхая. Несколько минут она лежала как мертвая. Вьюга начала уже заметать ее. Наконец пошевелилась, села, поглядела вниз, в пропасть. Ущелье напоминало гигантский кипящий котел. Снизу вспучивались клубы снежной пыли, разрастались и исчезали, уступая место другим. Внизу, под этими клубами, что-то ухало, стонало, гудело. Пистимея содрогнулась. Еще немного посидев, она с трудом поднялась, стряхнула зачем-то с себя снег, поправила лыжи и, пошатываясь, побрела вдоль ущелья... ... А Юргин меж тем бежал и бежал назад по просеке, пока не почувствовал, что руки его закоченели. Он на секунду остановился, поглядел назад, довольно подул на руки, собираясь их всунуть в рукавицы. Но рукавиц за пазухой не оказалось. Он растерянно оглядел снег вокруг себя, даже ковырнул его палкой, будто надеялся найти здесь рукавицы. А руки меж тем уже побелели. Он сунул их в карманы полушубка. Там они вроде отогрелись, однако начали гореть, словно он опустил их в кипяток. Нет рукавиц — бесполезны в такой мороз лыжные палки. Он бросил их, опять пошел по просеке, но метров через триста свернул налево, в лес, надеясь кратчайшим путем добраться до полустанка, а там незаметно сесть на поезд и... Без лыжных палок идти было неудобно, ветер налетая со страшной силой, чуть не опрокидывал его. Чтобы удержать равновесие, Юргин, часто выдергивал руки из карманов, балансировал ими. Потом, чувствуя, что они опять леденели, снова прятал их в карманы. Ветер бил со всех сторон — с боков, в спину, в лицо. Несколько раз Юргин падал. Но поднимался — и шел, шел, шел. Вот-вот должен был кончиться лес, открыться Светлиха. А за Светлихой чистое поле. Но Светлиха точно пропала куда-то. Неожиданно Юргину показалось — да ведь он не туда идет! С просеки надо было повернуть налево, а он, кажется, повернул направо. У Юргина даже ноги подкосились. Посидев немного на снегу, он зашагал назад. Вдруг он подумал — а назад ли идет? Ведь, кажется... кажется, он идет прямо к ущелью. Ну да, вон даже слышно, как гудит там и ухает. Но гудело и ухало кругом. И все-таки Юргин опять повернул назад. ... А потом он бессчетное количество раз поворачивал назад. Шел, шел и опять поворачивал. Между тем наступал вечер. Темнота наваливалась быстро, стремительно. И в темноте еще яростнее заревел ветер. Когда совсем стемнело, Юргин наступил на пенек, правая лыжа хрустнула. И тотчас зазвенел в мозгу голос Пистимеи: «Пропадешь ведь без меня все равно...» «Верно, теперь пропаду», — с ужасом подумал Юргин. И все-таки он, сбросив бесполезную теперь и левую лыжу, увязая по пояс в снегу, пытался куда-то идти. Снег насыпался в валенки, таял там. Скоро портянки стали мокрыми. Потом они быстро оледенели, пальцы ног начало покалывать, подергивать судорогой. А в груди было жарко, внутри все обжигало. Юргин распахивал полушубок, но, понимая все-таки, что жар этот обманчив, застегивался. Когда застегивался, пальцы его будто обламывались. ... По сугробам, среди непроходимых буреломов, Юргин путался всю ночь. Только к утру он окончательно выбился из сил и, чувствуя, что засыпает, упал лицом вниз в горячий сугроб. Последней мыслью его было: «Надо бы мешочек-то под голову, на всякий случай...» Он привстал на колени, снял мешочек. Но положить под голову у него уже не хватило сил. Через полчаса он закоченел. Колхозники еще раз оглядели труп. — Ну что же, — промолвил Захар медленно, — так или иначе, но один беглец вроде отыскался. — Думаешь, их двое было? — спросил Корнеев. Председатель только пожал плечами. — Надо же милицию сюда! — воскликнул Мишка. — Может, они и другого отыщут. — Послано за милицией, — сказал кто-то. Другой или другая так и не отыскалась. Но вскоре она дала о себе знать. Ровно через два дня после того, когда нашли труп Юргина, потерялся сынишка Зины и Митьки Кургановых, а еще через три исчезла из деревни и сама Зина. Все началось в теплое, солнечное утро. По высокому небу проплывали небольшие кучки облаков. Зина выпустила сынишку погулять во двор. — Только на дорогу не выходи, сынок, — сказала Зина, выводя его на крыльцо. — Ладно, — пообещал мальчик, задрав голову, с любопытством рассматривая облака. — А куда это они плывут? — Какой ты у меня любопытный! — рассмеялась радостно Зина. — Они уплывают подальше от деревни, в тайгу, чтоб людям солнышко не загораживать. — Ага, — подумав, согласился мальчик. — И чтоб мне теплее было от солнышка. Зина поцеловала сынишку и вернулась в дом, принялась готовить завтрак. Фрол еще на рассвете ушел в колхозную контору, Митька убежал в ремонтную мастерскую, а Степанида с утра затеяла стирку. Захлопотавшись, женщины не заметили, как прошел час. Пришел завтракать Фрол, следом за ним Митька. — Крикни там сына, Митя, — попросила Зина, собирая на стол. — Где-то он тут, возле дома. — Как же я не приметил мужика, — сказал Митька, выходя из дома. Минут через пять вернулся. — Слушай, нету его. — Да он, может, к Корнеевым ушел, — проговорила Степанида. — Он все с ихними ребятишками играет. Митька опять шагнул за порог. Через четверть часа он возвратился с тем же: — Нигде нету... — Господи! — встревожилась Зина, принялась развязывать на спине тесемки ситцевого фартука. — Да чего ты? Найдется, — проговорила Степанида. — В какую дыру они, пострелы, только не залезут! Заигрался где-нибудь... Ешь давай... — Нет, нет, вы завтракайте... — Разволновавшись, Зина никак не могла развязать тесемки. — Я сейчас, сейчас... И прямо в фартуке выскочила на улицу. Через полчаса она, растрепанная, бледная, появилась в кухне, лихорадочно окинула ее глазами, бросилась в одну комнату, в другую. — Не пришел? Я думала... Фрол Курганов аккуратно поставил на стол недопитый стакан чаю. Митька, куривший после завтрака у раскрытого окна, поднялся с табуретки, выбросил на улицу папиросу. — Сыночек, сыночек... — дважды всхлипнула Зина как-то тоскливо, беспомощно прислонилась спиной к стене, скомкала обеими руками фартук, уткнулась в него лицом и стала медленно оседать на пол. — Зина, Зина!! — бросился к ней Митька, подхватил. — Ну-ка... Спокойно у меня! — глухо произнес Фрол. — Нечего раньше времени... Найдем. Не иголка, а человек все же... Ты, Степанида, гляди за ней... И снял с гвоздя фуражку. Митька побежал из дому следом за отцом... ... К обеду на ногах был весь колхоз. Метр за метром обшарили всю деревню. Мальчишка не находился. Заметались по деревне разные предположения и догадки: — Может, утонул. Выбежал на берег Светлихи гальками поиграть, да и... — Или уснул где-нибудь в укромном местечке. Надо еще поискать... — В тайге надо поискать, мужики. В прошлом году мой несмышленыш пошел за цветочками да и заблудился. Ладно Фрол Петрович с бригады ехал, услышал плач в лесу... Последнее предположение было вернее всего, потому что стало известно: кто-то утром якобы увидел, как мальчик направлялся к увалу, за которым начинается тайга, и спросил: «Ты куда это, парень, шагаешь?» Мальчик ответил: «Пойду погляжу, куда облака уплывают». Но кто это видел — в суматохе так и не могли выяснить. Захар Большаков разбил людей на группы и послал прочесывать тайгу. Они бродили по лесу весь остаток дня, всю ночь, освещая заросли факелами и электрическими фонарями. Но все было напрасно. Захар сообщил о происшествии в милицию. Наступило утро. В бешеной сутолоке прошел еще один день... И еще один... ... Митька, Фрол, Степанида, не сомкнувшие за эти трое суток ни на минуту глаз, осунулись, похудели. Вместе со всеми Степанида искала мальчишку по деревне, а Митька и Фрол лазали по тайге. Только Зина никуда не выходила из дому. Она почти все время ходила из угла в угол, глядела перед собой остекленевшими глазами, но ничего не видела, натыкалась на стол, кровати, стулья и все повторяла и повторяла: «Сыночек... сыночек мой...» — Степанида, глаз не спускай с нее, — сказал жене на второй день Фрол, заскочивший на минуту выпить хоть кружку молока. Зина три дня тоже не спала, ничего не ела. Глаза ее глубоко ввалились, потухли и ничего больше не выражали — ни отчаянья, ни тоски, ни горя. Это были пустые глаза. В них промелькнуло что-то, вспыхнул на миг и тотчас же погас какой-то огонек, когда Митька, вернувшись на третий день из леса, ободранный, исцарапанный ветками, молча швырнул в угол измятую синюю тряпку. Митька посидел на табуретке, покачался из стороны в сторону, зажав голову руками, точно хотел оторвать ее и отшвырнуть прочь. Затем встал. — Зинушка, ты легла бы, отдохнула... — Нет, нет! — отскочила Зина, загородилась от Митьки руками. — Надо искать, я найду сыночка... Я знаю... я знаю... О Господи! — Зина... — Ты иди, Митенька, — слабо сказала Зина, глядя неживыми глазами на брошенную Митькой в угол тряпку. — Ты иди... тоже поищи... Митька покорно вышел. Уже садилось солнце. Зина стояла недвижимо у окна и глядела, не отрываясь, не мигая, как оно закатывается. Когда стемнело, Степанида пошла доить корову. Едва она вышла, Зина торопливо отыскала на этажерке какой-то клочок бумаги, огрызок карандаша и нацарапала: «Митенька, прости...» Зачеркнула и написала: «Не прощает Бог, кто глумится над его деяниями...» Снова зачеркнула и вывела дрожащей рукой: «За отступничество кару я должна понести. Искать меня не надо, не найдете... Митенька, Митенька...» Она хотела прибавить еще что-то, но не смогла, видимо, найти нужных слов. Бросила карандаш, положила бумажку под подушку своей кровати, отыскала и надела легкий жакетик, тихонько, на цыпочках выскользнула из дому и, прижимаясь к самым стенам домов, побежала к переправе. На пароме никого не было. Убедившись в этом, она, срывая ногти, отвязала его от припаромка. Потом, подумав, выдернула из волос гребенку и бросила на берег. Еще помедлив, сняла жакетик и швырнула в воду... Фрол и Митька не спали и эту, четвертую ночь, безуспешно пытаясь разыскать теперь хотя бы Зину. Утром Митька, едва держась на ногах, приплелся домой, упал на кровать и на несколько часов забылся. К обеду он все-таки прохватился от тяжелого, бредового сна, с трудом оторвал от подушки голову. Подушка сбилась, он хотел машинально ее поправить и обнаружил Зинину записку. — Батя, мама... — закричал он что есть силы. — Да поспи ты, сынок, поспи, — проговорила Степанида. — Мыслимо ли эдак... захвораешь еще... — Где... где отец?! — закричал Митька. — О-ох... сейчас и не поймешь, кто — где. Митька сорвался и побежал на улицу... ... Только еще через день утром нашли на берегу возле парома Зинину гребенку, а к середине дня в Светлихе, недалеко за деревней, выловили ее жакетик. — Зинушка, Зинушка, дочушка ты моя... — плакал Антип, обессиленный, разбитый, валяясь на кровати в своем домишке, — Ведь это я, я погубитель ее, люди... Клавдия отпаивала отца, не отходя от него ни на шаг. Труп Зины искали по всей Светлихе, но так и не нашли. Фролу седеть уже больше было некуда, а у Митьки появились за эти дни первые серебряные пряди. Когда стало ясно, что поиски Зины и ее с Митькой сына бесполезны, в доме Кургановых установилась могильная тишина. Сам Митька лежал на кровати как мертвый, отвернувшись лицом к стене. Фрол, сгорбившись, сидел у порога и курил папиросу за папиросой. По дому неслышно ходила одна Степанида. На исходе дня к Кургановым зашел Егор Кузьмин. — Я насчет устройства летних лагерей, Фрол Петрович... — Что?.. А-а, сейчас... — промолвил Фрол, видимо даже не соображая, что говорит. Посидели, помолчали. Егор увидел тряпку, валявшуюся у стены, несколько секунд смотрел на нее, нагнулся и поднял. Это был синий ситцевый платок в черную крапинку. — Откуда это у вас? — спросил Егор. — Что? — очнулся Фрол. — А-а! Степанидин, однако, чего платки разбрасываешь, подбери, — сказал Фрол жене. Степанида взяла из рук Егора платок, повертела. — У меня сроду такого не бывало. — Это платок моей матери, — сказал Егор. — Что?! — в третий раз переспросил Фрол, взял платок из рук жены. — А как он тут оказался? Егор пожал плечами: — Мать приезжала недавно к нам. Варьке все божьей карой грозила, стращала чем-то. Меня прокляла. Проклятый теперь я сын. Фрол тупо глядел на платок, вертя его в руках. — Я говорю, как он у нас-то оказался? — Это я нашел его в лесу, — сказал, оборачиваясь, Митька. — Где? В каком месте? — вскричал Фрол. — Там, за увалом... Фрол несколько секунд тяжело дышал, мял платок, будто он обжигал ему руки. Наконец закричал: — Когда она приезжала? — Недавно. Постой, припомню... Ну да, приехала за день до того, как... ваш малец потерялся... Переночевала, а утром рано уехала... Еще немножко помедлив, Фрол вдруг, ни слова не говоря, сорвался с места, выскочил из дому и побежал к председателю. Большаков, видимо, только что вернулся откуда-то и, фыркая у рукомойника, умывался. — Захар... Захар! — воскликнул Фрол, едва переступив порог. — А что, если не утонула Зинка?! А что, если мальчонка не сам потерялся? Вот платок. Егор говорит... — Погоди, — попросил Захар, вытираясь. — Рассказывай по порядку, не торопясь. Выслушав Фрола, Большаков налил воды в электрический чайник, ткнул вилку в розетку. Затем сел за стол и потер ладонями уставшее лицо. — Может быть, и так, — сказал он, еще помедлив. — Мне Мишка рассказывал, что Марфа во время суда стращала Зину всякими божескими карами, запугивала и даже недвусмысленно предупреждала, что если она не будет молчать на суде обо всех ихних делах, то... Поэтому может быть... — Да что может быть?! — вскричал Курганов. — Надо ехать в Озерки, брать эту щуку обомшелую за жабры... — Уплыла уже она, эта щука хитрая. Я только что из Озерков... — Ну?! — простонал Фрол. — Чего «ну»? Когда Зина исчезла, мне сразу стукнуло, что парнишка не просто потерялся. А тут как раз и Мишка рассказал, что Зина тогда передала ему один разговор с Марфой, спрашивала, как ей теперь быть... Я тем же часом в Озерки... Да... нету там Марфы. По нашему заезжему двору одни мыши бегают да Библия на полу валяется... Через две недели в Зеленый Дол, на имя Митьки Курганова, пришло письмо от... Зины. "Милый мой Митенька, — писала Зина, — как же мне тяжело тут и муторно... Но это ничего, скоро сойдет благоденствие на меня. Хоть тело моей сейчас страдает, но умом я понимаю, что скоро... скоро сойдет. Только бы вытерпеть все божьи испытания. А послал мне бог за отступничество мое и хулу на него распятие на святом кресте... Ничего, Митенька, некоторые, кто искренне раскаивается, выдерживают и такое испытание. А во мне силы прибывают, это я чувствую, потому что раскаялась. И готовлюсь... Пишу тебе только потому, чтобы ты не беспокоился за сыночка. Он жив и здоров. Я поняла, что должна его отдать во служение Господу, Наша святая матерь говорит, что за это мне простится половина грехов... Меня не ищи, никогда не найдешь, я ушла из сего мира и забыла уже, как меня звали... Писать тебе больше не буду, потому что нельзя мне, невозможно..." Зина писала словно под дождем — весь листок, вырванный из ученической тетради, был густо закапан крупными каплями. Некоторые слова размылись этими каплями, расползлись, и их почти невозможно было разобрать. На конверте стоял штемпель: «Поезд Москва — Владивосток». Митька дочитал письмо, и оно выпало у него из рук. Фрол подобрал его. А Митька, как слепой, попавший в незнакомую квартиру, долго тыкался в стены, искал дверь. Наконец нащупал ее, толкнул и вышел на улицу. И пошел, пошел по улице, за деревню... — Дмитрий! Митя! — обеспокоенно крикнул Фрол, выскочив из дому. Митька даже не оглянулся. Может быть, не слышал. Тогда Фрол догнал сына и пошел рядом. Митька не обратил на это никакого внимания. Так они, не замечая друг друга, шли и шли рядом по лесной дороге, под вечерним солнцем. Когда солнце село, Фрол потянул сына за рукав. Митька покорно повернулся, и они пошли обратно, вернулись в деревню, миновали свой дом и вышли на противоположный конец села... Потом всю ночь бродили под звездным небом по окрестностям села, по заброшенным лесным дорогам, зараставшим мягкой, пружинящей под ногами травой, несколько раз выходили на берег Светлихи... На солнцевосходе вернулись в деревню, подошли к своему дому, Митька сел на ступеньку крыльца, Фрол устало опустился рядом. И долго они еще сидели молча. Ветер-утренник обдувал их, перебирал пряди белых волос Фрола Курганова, трепал спутавшийся Митькин чуб, наполовину тоже теперь белый, будто покрытый первым осенним инеем. — Батя... отец... — хрипло проговорил наконец Митька. — Неужели нельзя найти их? Я пройду всю страну, город за городом, деревню за деревней... Ты слышишь? Фрол все слышал. Он помедлил, повернулся к сыну, посмотрел на его высохшее лицо. И промолчал. Да и что было говорить? Эх, Митька, мол, теперь-то ты понимаешь, что наделал? Всякие слова казались сейчас лишними, ненужными, не имеющими смысла. А главное — никакие слова не принесли бы сейчас Митьке облегчения. Шла по земле весна... А весной даже небольшие реки текут стремительно и бурливо, разбивая об утесы и каменистые берега, перемалывая в водоворотах все, что туда попадет: ноздреватые, как ломти серого хлеба, льдины, полуметровой толщины бревна, вывороченные с корневищами деревья, захваченные половодьем с низких мест рубленые дома... А потом, слив лишние воды, успокоившись и войдя в берега, почти до самой середины лета выбрасывают на песчаные отмели гнилые обломки, почерневшую щепу, всякий мусор. Время тоже течет, как река, тоже перемалывает и выбрасывает на берег всякое гнилье и мусор. И воздух год от года становится свежее, а земля — чище... notes

Примечания

1


Уставщица — скитница, ведающая религиозными службами, наблюдающая за выполнением обрядов. 2

С т а я — несколько изб в скиту под одной крышей, соединяемых обычно меж собой сенями или крытыми переходами. 3


Лествица — древняя религиозная книга, особенно почитаемая старообрядцами. 4


Студия — кружок по изучению иеговистской литературы, состоявший обычно из пяти-десяти сектантов. 5


Краевой комитет — высший руководящий орган «свидетелей Иеговы» в стране. Иеговистская секта — глубоко законспирированная, скорее политическая, чем религиозная, организация. Ее деятельность в СССР запрещена. Международный центр Общества свидетелей Иеговы находится в США, в Бруклине (пригород Нью-Йорка). Ответвления общества существуют более чем в ста странах. Бруклинский международный центр разделил весь земной шар на десять «зон», в каждой из которых действует так называемое бюро. Каждая «зона» делится, в свою очередь, на восемь-десять «отделов», созданных по государственно-территориальному признаку. «Зоны» и «отделы» возглавляются особо доверенными лицами бруклинского центра, руководящими работой иеговистских организаций в одной или группе смежных стран. Так называемый «краевой комитет» иеговистской подпольной организации в Советском Союзе непосредственно подчинен «бюро Восточноевропейской зоны», находящемуся в Польше, а также активно поддерживается «бюро Среднеевропейской зоны», которое находится в Висбадене (Западная Германия). «Краевой комитет» состоит из небольшой, глубоко законспирированной группы проповедников-профессионалов, имеющих большой опыт нелегальной политической работы. Члены «краевого комитета» нелегально разъезжают по стране, организуя деятельность иеговистских организаций на местах. Далее структура иеговистской организации имеет следующие формы. «Краевому комитету» подчиняются два окружных зональных «центра» — западный и восточный, на которые разделена территория Советского Союза. Каждому «центру» подчиняются так называемые «стрефы», или «обводы», объединяющие «свидетелей Иеговы», проживающих в одной или нескольких областях. «Стрефам» подчиняются «отделы», осуществляющие руководство «свидетелями Иеговы» одного или нескольких районов. «Отделы», в свою очередь, состоят из «групп», объединяющих низовые кружки («килки») иеговистов одного или нескольких населенных пунктов. Все «килки», «группы», «отделы», «стрефы» и окружные зональные «центры» возглавляются более или менее опытными организаторами со значительным стажем подпольной работы — так называемыми «слугами». Члены «краевого комитета» считаются высшими «слугами» «свидетелей Иеговы». «Слуга» нижестоящей организации имеет связь со «слугой» только первой вышестоящей. Но чаще всего он не знает ни имени, ни фамилии своего вышестоящего «слуги», так как связь осуществляется преимущественно через «пионеров» (курьеров), называемых «слугами святой охраны». «Пионеры» — особо привилегированные и преданные иеговисты, в совершенстве постигшие искусство конспирации, тщательно оберегаемые и щедро оплачиваемые люди. 6


Ц ы б а Н. Д. — активный иеговистский организатор, бывший руководитель «краевого комитета». В 1946 году с санкции бруклинского центра был переброшен из Польши в СССР под видом репатрианта. Арестован в 1952 году. 7


К н о р р Н. Г. — президент Международного общества свидетелей Иеговы. 8


Bopкутинские теократические курсы — бывшая подпольная школа для подготовки иеговистских проповедников. В течение некоторого времени на этих курсах регулярно обучалось по 35 человек. Курсы действовали по программе, полученной из Западной Германии. 9




Иеговисты в переписке между собой, в отчетных документах, регулярно пересылаемых в вышестоящие инстанции, пользуются различными шифрами. Например, «мама» обозначает «краевой комитет» или любой другой руководящий орган. «Ян» — журнал «Башня стражи», «пекарня» — нелегальная типография, «овощи» — отчет о деятельности иеговистов и т.д. Шифры систематически меняются.
Каталог: books -> download -> rtf
rtf -> Жизнь Александра Флеминга Андре Моруа
rtf -> Елена Петровна Гора учебное пособие
rtf -> Мифы и реальность
rtf -> Курс лекций по госпитальной терапии, написана доступным языком и будет незаменимым помощником для тех, кто желает быстро подготовиться к экзамену и успешно его сдать. Предназначена для студентов медицинских вузов
rtf -> Александр Лихач За гранью возможного Александр Владимирович Лихач в своей новой книге «За гранью возможного»
rtf -> Как пользоваться домашней аптечкой 4 Назначение гомеопатических препаратов 6 «Число горошин»
rtf -> Татьяна Сергеевна Сорокина История медицины Том I часть Первобытное общество
rtf -> Татьяна Демьяновна Попова книга


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   26


База данных защищена авторским правом ©zodorov.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница