Хольм Ван Зайчик Дело о полку Игореве



страница3/12
Дата01.05.2016
Размер4.06 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

Баг и Богдан




Апартаменты покойного,

20 й день восьмого месяца, отчий день,

ночь
«… И потому именно сейчас снижение налогов с высокотехнологичных предприятий, расположенных на территории нашего цветущего улуса необычайно благотворно скажется на развитии всего улусного хозяйства в целом, поскольку позволит… позволит… позволит… »

– Прер Лобо!

Баг оторвался от компьютера – изящная машинка, «Яшмовый Керулен», одна из последних разработок подопечных Лужану Джимбе научников, светила удивительно плоским и тонким, как рисовый фарфор, жидкокристаллическим экраном посреди обширного письменного стола, среди нагромождения бумаг, неподалеку от монументальной малахитовой пепельницы, исполненной в виде играющих с жемчужиной драконов. По назначению пепельницей не пользовался никто и никогда: она была идеально чиста. «Позволит… позволит… » – висела посреди экрана незаконченная фраза. Почему то она напоминала Багу ящерицу с недооторванным хвостом.

– Прер еч Лобо! Можно начинать? – Есаул Максим Крюк был бледен. Бравые усы его уныло свисали сосульками.

– Еч Крюк! – Баг старался говорить мягко. Насколько умел. – Я же сказал вам, не обращайте на меня внимания. Я здесь частным порядком. Просто именно мне на голову выпал потерпевший… и я вас вызвал. И все… Действуйте сообразно уложений, а я в сторонке постою. Просто не могу уйти, пока хоть что то не прояснится.

– Так точно! – Крюк отер лоб. – Тогда, значит… – Он как то неловко повернулся и направился к прибывшим научникам из Управления внешней охраны.

Баг невнимательно посмотрел ему вслед, заложил руки за спину и подошел к окну.

Отсюда открывался прекрасный вид на Георгиево Поле – был отчетливо виден трепетный свет вечного огня, особенно яркий в этот глухой полуночный час – и на Великокняжеский Летний сад, темнеющий громадами крон столетних лип и дубов. Вид ничем не замутненный: в левой, ближней к столу половине рамы огромного окна, скругленного наверху в виде арки, стекла отсутствовали напрочь и уж не препятствовали спокойному и вольному течению ночного эфира внутрь боярских апартаментов; с правой стороны нависали три ужасающих осколка.

«Неизбежно выпадут… – отстраненно подумал Баг, – надо сказать, чтоб убрали… »

В рукаве запиликала трубка.

– Драг еч? Добрались? Ты дома? Хорошо… У Стаси чудесная мама? Ну… Нет, я еще не был ей представлен. Как Жанна? Более менее? Понятно… Ладно, хорошо, спасибо тебе… Да ничего пока не ясно! То есть на первый взгляд как раз ясно все – но как то несообразно… Ладно, что сейчас говорить – надо разбираться тщательно. Я посмотрю тут, что к чему да почему… Утром заеду, расскажу толком.

Прекрасный вечер шестерицы прервался самым пренеприятным образом. Даже повидавший виды и побывавший во многих переделках Баг содрогнулся, когда, отмахнувшись от последних крупных осколков, закрыл веер и разглядел – что же упало буквально им на головы.

Мгновения назад этот человек дышал одним с ними прозрачным воздухом уходящего лета. Теперь он мертвым комом, врезавшись в камни точнехенько головой, лежал на брусчатке, нелепо вывернув одну ногу и раскинув руки.

Богдан побледнел. Жанна испустила задушенный вздох и мягко стала оседать наземь; Богдан успел ее подхватить только потому, что она держала его под руку.

Стася смотрела на тело широко открытыми глазами, и у нее что то булькало в горле. Баг еще удивился – не может быть, не бывает у человека таких громадных глаз.

Потом Стася пронзительно завизжала.

Все это напоминало какую то уродливую синематографическую картину – из тех, которыми так любят скрашивать однообразную свою жизнь себялюбивые западные варвары: глядят на половодье экранной крови и млеют от облегчения: «Хорошо, что это не со мной… »

Баг не очень помнил, как они привели в чувство Жанну, как с трудом успокоили Стасю и как он, остановив повозку такси, сумел посадить в нее друзей – с тем чтобы они поскорее покинули кошмарное место. Богдан пробовал возражать – нет, еч, я должен остаться. Нет, отвечал Баг терпеливо, останусь я, драг еч, как свидетель, а ты должен позаботиться о Жанне, она еще не совсем оправилась от асланiвськой травмы, да и Стасю домой отвезти…

Какой вечер пропал!

Баг тряхнул головой.

– Прошу простить, драгоценный преждерожденный Лобо… – Мимо него к окну с чемоданчиком прошел научник, человек невыразительной внешности, уже почти лысый. Баг хорошо знал его – то был весьма сведущий следознатец Управления Антон Иванович Чу, человек деятельный и немногословный. Не раз они с Багом работали вместе.

– Да да, конечно… – Баг, чтобы не мешать, отошел от окна.

Все в кабинете говорило о достатке и высоком положении его ныне покойного хозяина: изразцовый высокий камин, дорогие, заполненные книгами шкапы с инкрустациями, редкие картины старых ханьских мастеров, икона Спаса Ярое Око в серебряном окладе, отделанном изумрудами, наградной драгоценный меч на отдельной подставке. «Ртищев Христофор Феодорович. Истиной правлению прозорливо помогающий, – прочел Баг на нефритовой пластине на ножнах подле иззолоченной гарды. – Ртищев… Ртищев… »

Блеснула вспышка: научники приступили к работе. Их негромкие скупые реплики звучали буднично и по деловому. Фотографирование. Осмотр места происшествия. Личность потерпевшего. Свидетели.

Рутина.

В дверях есаул Крюк отдавал вэйбинам какие то распоряжения.



«Как то он устало выглядит, – подумал Баг, доставая пачку „Чжунхуа", – а может, просто нездоров… »

Крюк поймал взгляд Бага и вяло улыбнулся.

– Что то недавно жгли, – донесся до Бага голос второго научника, присевшего у камина, – что то бумажное. Очевидно, книгу. – Научник подхватил пинцетом обгорелый ломоть переплета и ловко бросил в подставленный вэйбином прозрачный пакет.

– А что за книга? – заинтересованно спросил Баг.

– Пока не могу сказать точно… Только после приборной обработки пепла и обугленных остатков.

«То ли боярин сам жег перед прыжком… То ли кто то из домашних уже после… »

Баг в раздумье достал роговую карманную пепельницу и вернулся к столу.

Бумаги. Много бумаг. Трогать их Баг не стал – не он ведет осмотр, в конце концов. Просто молча стоял, курил и смотрел.

«Александрийский Гласный Собор. Соборный боярин Ртищев, – прочел он красивую вязь на одном из лежавших сверху листов. – Проект челобитной о снижении налогов с высокотехнологичных предприятий, расположенных на территории Александрийского улуса… »

«Амитофо… Событие то из ряда вон… » К столу подошел завершивший обследование окна Антон Чу.

– Ничего такого, – пожал он плечами в ответ на вопросительный взгляд Бага, – на первый взгляд, никаких признаков насилия. Во всяком случае, у окна боярин был один. – И склонился над пепельницей.

Баг кивнул, загасил окурок и направился вон из кабинета – туда, где были слышны глухие женские всхлипы.

В соседней комнате, по виду гостиной, на узком диванчике с резной спинкой очень прямо сидела бледная величавая женщина, судорожно сжимающая в руках большую синюю шаль. Женщина смотрела перед собой невидящими глазами. С нею беседовали бледный есаул Крюк и печальный дежурный лекарь.

– Драгоценная преждерожденная… – уговаривал Крюк женщину, – прошу вас… Я понимаю, какое у вас горе, но прошу вас… Как это могло произойти?

– Как… Ничего я не могу вам сказать… – Ее губы дрогнули. – Ничего. Христофор, он… – Голос прервался.

– Вот выпейте это, – усатый лекарь подсунул женщине чарку. – Непременно выпейте.

Она взяла чарку слегка дрожащей рукой и поднесла ко рту. Выпила. Половину. Другую половину расплескала. Но, кажется, не заметила этого. Глубоко вздохнула несколько раз. Крюк с пониманием глядел на нее, молчал.

– Все было как всегда, – сказала женщина тихо, выпуская чарку из пальцев. Лекарь успел подхватить. – Все как всегда. Даже помыслить не могла бы…

– Вам не показалось, что он озабочен чем то? Подавлен?

– Все как всегда. Крюк помолчал.

– Тут кто то был кроме него?

– Никого…

– А вообще сегодня его кто либо навещал? Или, может, странные письма, звонки по телефону? Вы не слышали?

– Никого… И ничего. Пришел, как обычно. Сказал, поработает. Он всегда допоздна работает… Работал…

– Прошу вас, преждерожденная… Никого и ничего? Вы точно уверены?

Женщина мельком глянула на него с каким то скорбным и одновременно высокомерным недоумением и вновь уставилась на обои. Чуть поджала породистые губы.

Есаул Крюк выпрямился, растерянно взглянул на Бага и развел руками. Достал платок и промокнул обильный пот.

– Вам нехорошо, еч Крюк? – понизив голос, спросил Баг.

– Что то в последнее время… – Крюк кашлянул. – Ничего, ерунда. Вдова говорит, в кабинете было тихо, потом – вдруг грохот, звон, крик. Она вбежала, а Ртищев уже того. Прыгнул. Вынес собою стекло и прыгнул.

«Стало быть, – отметил Баг, – до нее тут никто побывать не успел. Получается, что в камине хозяйничал сам боярин… »

– «Керулен» проверьте тщательно, – сказал он Крюку. – Скажите Чу, пусть попытается восстановить все стертые файлы. Сделайте полную копию диска, отдельно освидетельствуйте все означенные на нем сетевые адреса, Ртищев мог сбрасывать какие то данные на них. Проверьте почтовые узлы, на которых у Ртищева были ящики.

Крюк кивнул.

Баг, поймав себя на мысли, что приноравливается, как бы сподручнее взяться за расследование и уже начал раздавать указания, смутился, кивнул в ответ и вышел на лестницу.

Там, пролетом ниже, на площадке у окна меж двух вэйбинов стоял дворник – пузатый, ярко выраженного монголоидного вида человек средних лет, в грубом халате с начищенной до блеска номерной бляхой, с лицом, выдававшим неудержимую страсть к горячительным напиткам.

– … Так точно или точно! – строго спрашивал его один вэйбин. – Ты мне все в точности припомни, до мелочей!

– А я что, я ничего, я все в точности, как было! – горячо говорил дворник, тряся редкой бороденкой. – Как оне пришли в девятом часу, боярин то, так, почитай, в парадное больше никто и не заходил, так? Туточки, изволите ли видеть, шесть этажей, так что три семьи, квартиры туточки двухэтажные. Чурлянисы, оне, как всегда об эту пору то, до поздней осени всем семейством в Жемайтии, в имении своем, ну в том, что дедушка нонешнего князя ихнему предку художнику за картинки то его замечательные пожаловал… Так что и нету их никого.

«Вот так особнячок! – подумал Баг с невольным восхищением. – Ходишь по улицам, ходишь – и ведать не ведаешь, под чьими окнами проходишь… Знаменитый народоволец<У X. ван Зайчика здесь сказано «жэньминь ичжи дан» Первые два иероглифа означают «народ», «народный», вторые два переводятся как «воля», «общее стремление», «мысль» (и не имеют, что существенно, ни малейшего отношения к понятию «воли» как «свободы»); последний же иероглиф (дан) используется в современном китайском языке для обозначения партий или фракций – но только за отсутствием более подходящих терминов. Подобные понятия в европейских языках восходят к понятию части целого, отделения, даже обломка – тогда как «дан» в китайском изначально обозначает, напротив, некую целостность: целокупный круг чьих либо родственников, род, клан. Сказав «материнский дан», мы не сможем перевести это как «часть матери», но обязательно и единственно – как «род матери». Дословно выражение «жэньминь ичжи дан» следует понимать как «люди, ставшие родственниками по духу на основе стремления осуществить насущные чаяния, веления, наказы народа»; мы же переводим это «дан народовольцев», имея в виду некое объединенное общими политическими устремлениями сообщество. > боярин Ртищев, младшие Чурлянисы… Гуаньинь милосердная! Вот уж воистину – дом на набережной… речки Моикэ хэ. Сколько их, таких домов на многочисленных набережных древней Александрии!»

– Это, знамо, первый и второй этажи… – Увидев спускающегося Бага, дворник осекся и сделал безуспешную попытку втянуть живот, а вэйбины вытянулись во фрунт.

– Драгоценный преждерожденный Лобо, докладываю! – согласно уложений начал было один, но Баг махнул на него рукой; и вэйбин, расслабившись, заговорил обыкновенно. – Дворник Бутушка показал, что сегодня с той поры, как преждерожденный Ртищев вернулся домой, посетителей к нему не было и от него тоже никто не выходил.

Баг строго взглянул на Бутушку. Бутушка преданно вытаращил глаза и перестал дышать.

– Продолжайте, пожалуйста, еч дворник, – сказал Баг.

– Ну, так я ж и продолжаю… – с готовностью возобновил Бутушка дачу показаний. – Посередке живут знаменитый ракетных дел мастер Мстислав Глушко, так? Вдовые оне, с сыночком проживают. Сыночек в десятый класс перешел, а покамест каникулы – он уж третий год мальчиком на побегушках к древнекопателям нанимается… Каргопольское подворье этого… как его? а! Андрея Первозванного раскапывают. Так что тоже не вернулся еще. А сами то – оне третьего дня на полигон изволили отбыть, в Плисецк… в честь нашей русской небесноталантливой балерины названный. Так что, знамо, по всей лестнице, окромя верхних этажей, – ни души.

– Ну ну, – Баг на всякий случай принюхался к Бутушке. Бутушка и вовсе окаменел. Нет, вроде спиртным не пахло. – Вы оказали большую помощь следствию, – автоматически проговорил он и повернулся ближнему вэйбину: – Доложите есаулу.
Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева Сю,

20 й день восьмого месяца, отчий день,

раннее утро
По давней александрийской привычке расположившись для непринужденного общения не где нибудь, а на кухне и плотно прикрыв дверь, единочаятели некоторое время мрачно молчали. Богдан сосредоточенно заваривал чай; Баг вертел в пальцах помятую, за ночь почти опустевшую пачку «Чжунхуа».

– Как Жанна? – спросил он.

– Спит. – Коротко ответил Богдан. – Еле успокоил, – запнулся. – Теменные боли возобновились, пришлось снотворной травы заварить. Не каждый день все же на голову люди падают. А Стася твоя – держалась молодцом. Ты есть хочешь, еч?

– Нет, я к Ябан аге заскочил.

– Может, лучше кофею?

– Нет. Чай.

Богдан поставил на стол блюдо печенья с кунжутом. Сел напротив Бага.

– Ну, рассказывай.

– Ты не поверишь, драг еч, – Баг с легким кивком принял чашку и достал сигарету. – Можно?

– Да кури! – Богдан вскочил, торопливо пересек кухню и растворил левую створку окна. Повеяло утренней свежестью, и стал слышнее слитный, стремительный шелест повозок, безмятежно летящих в этот ранний час по названной в честь древнего богатыря степняка улице Савуши. «В славном месте апартаменты у еча, – мельком подумал Баг. – Зелени много, а русские, лесные души, это любят. Парковые острова чуть не под окнами… »

– Так вот… – Баг закурил. Богдан в растерянности оглянулся вокруг в поисках чего нибудь, пригодного под пепельницу, но друг опередил его, достав свою роговую походную. – Нам на головы свалился не кто нибудь, а соборный боярин Александрийского Гласного Собора Ртищев Христофор Феодорович. Кавалер Меча, правлению помогающего, второй степени, между прочим.

Богдан перекрестился:

– Господи, помилуй! Это который из дана народовольцев?

– Вот вот, драг еч. Страшное дело. Бояре не каждую ночь из окон прыгают.

– Прыгают?

– Пока по всему получается, что он сам собою в окно кинулся. Там Крюк приехал, он нынче поставлен за срединою города надзирать… Так вот. Чужих в апартаментах не было. Неприятностей жизненных у боярина не было. Звонков странных или там безымянных писем… Все как обычно. Ртищев вернулся с данского совещания в приподнятом настроении. Поужинал, пошел в кабинет работать. Писал, судя по всему, какую то речь, про необходимость снижения налогов. Голосование же на днях… И вот представь, заклинивает его на слове «позволит» – там компьютер остался включенный и слово это несколько раз подряд написано, – и боярин, никому ни говоря ни единого «прости прощай», прыгает из окна. Сам. Жена в соседней комнате, а он… Никому ничего.

Баг замолчал.

– Да а а… – протянул задумчиво Богдан и отхлебнул чаю. – Хорошая ночка… Как на грех. Только вчера я вам про то самоубийство загадочное рассказал – и нате…

– Я, признаться, тоже об этом подумал. Очень похоже.

– Очень.


– Но тут еще непонятнее.

– Почему?

– Потому что в кабинете… – Баг щелкнул зажигалкой, прикуривая. – В кабинете у него икона висит.

– То есть ты хочешь сказать…

– Да. Именно. Судя по всему, Ртищев был истовый христианин. И супруга подтверждает… За стол без молитвы не шел, за компьютер без молитвы не садился… И – сам руки на себя наложил.

– Грех то какой… – только и сумел выдохнуть Богдан.

– Ага. Не укладывается это как то у меня в голове: христианин – и вдруг самоубийство.

Богдан вновь сел на место и в молчании уставился на свою чашку. Баг кашлянул.

– Есть еще две вещи….

– Ну? – вскинулся Богдан.

– Первая: что то он жег перед самоубийством. Книгу какую то. Какую именно – пробуют установить, научники работают первоклассные. Да и Крюк – парень хваткий, все там перевернет и, если есть какая зацепка, найдет всенепременно. Но – пока так: просто книгу. По опросу домашних можно считать, что жег сам, а по времени – похоже, непосредственно перед прыжком.

– Значит, это не помутнение душевное и не минутный хандровый срыв.

– Да вот похоже, что так. Что то более сложное и непонятное. И второе. Это уж я сейчас под утро выяснил. Крюк со своей бригадой, наверное, в эту сторону копать не начали… – Баг запнулся, затянувшись поглубже сигаретой. Не хотелось ему углубляться в эти скользкие материи, видит Будда, не хотелось. Но делать было нечего. – Когда проект челобитной этой, налоговой то, был предложен, Ртищев… как бы это… был одним из наиболее ярых ее противников. А слово его большой вес в Соборе имеет, он – один из наиболее влиятельных народовольцев…

– Мне ли не знать!

– Ну да, ну да. Так вот, седмицы три назад в одночасье он вдруг делает резкий поворот и из ярых противников становится столь же ярым сторонником. Просто таки враз.

– Матерь Божья… – пробормотал Богдан потрясенно. – Но ведь, значит…

– Значит, – глядя в сторону, нехотя ответил Баг.

– Политика, – чуть брезгливо произнес Богдан.

– Весьма вероятно, – бесстрастно уронил Баг.

Богдан тяжко вздохнул и, поднеся чашку к губам, сделал несколько глотков.

– Остыл, – сказал он потом.

– Все равно… – пробормотал Баг. – Это все равно… – Он отстраненно подумал, что Богдан чай заваривать так и не научился и вообще странно относится к чаю: пьет только красный, кладет в чайник порядочно листьев, но лишь немного полученного настоя наливает в чашку, потом разбавляя кипятком и размешивая в получившейся жидкости сахар. Ну не смешно ли? Чай… Одно название, что чай.

Установилось длительное молчание.

Баг погасил окурок и вытащил из пачки новую сигарету.

Выжидательно глянул на Богдана.

Богдан задумчиво двигал пальцем по столу печенье. Потом поднял глаза на напарника.

Некоторое время они смотрели друг на друга.

«Все понятно. Карма», – подумал Баг.

«Нельзя иначе», – подумал Богдан.

Потом Баг вздохнул и спросил:

– Драг еч… Я вот подумал: Крюк – он настырный, способный, но… Не его уровень. И опять таки: не просто так Ртищев именно перед нами на камни то выпрыгнул. Знак это. Карма.

Богдан бледно улыбнулся.

– Карма? А по моему – долг.

– Так я позвоню Алимагомедову… – Баг в нетерпении сунул руку в рукав за трубкой.

– Я сам позвоню. Моего ранга, думаю, будет достаточно, – ответил Богдан. – Вести это дело тебе, а этический надзор осуществлять – мне, и шабаш. Ниточки тут высоко могут потянуться… Очень высоко.

Баг только вздохнул. Язык уже щипало от сигаретного дыма.

А все еще только начиналось.
Апартаменты Багатура Лобо,

20 й день восьмого месяца, отчий день,

середина дня
Шилан<Досл.: «молодец помощник». Обычно переводится как «заместитель министра», «вице директор». В прямом подчинении у шилана находились ланчжуны. Судя по имеющимся в повестях X. ван Зайчика сведениям, в каждом улусе во главе улусного отделения Палаты наказаний и подчиненного ей Управления внешней охраны стоял шилан. > Палаты наказаний Редедя Пересветович Алимагомедов к неурочному звонку минфа из Управления этического надзора отнесся благосклонно. И хотя отчий день Алимагомедов, как и миллионы прочих ордусян, проводил в кругу семьи в загородном имении – детские голоса задорно звенели где то неподалеку, – он потребовал к трубке еще и Бага и внимательно выслушал основные обстоятельства, после чего повелел ланчжуну Лобо возглавить потребные деятельно розыскные мероприятия, пребывая притом в тесном взаимодействии с минфа Оуянцевым Сю. Соответствующую же сим полномочиям пайцзу Багу можно будет взять в Управлении внешней охраны и в первицу, ничего, не до формальностей.

Затем, выждав некоторое время, чтобы в Управление успел с соответствующими повелениями позвонить и шилан Редедя Пересветович, Баг позвонил туда сам и отдал два распоряжения. Во первых, все материалы по делу по мере их поступления немедленно пересылать к нему на «Керулен» зашифрованными обычным для таких случаев способом. И во вторых… Баг мрачно покосился на Богдана, который сидел над своим остывшим чаем и, чуть вытянув худую шею, прислушивался к царящей в апартаментах (не проснулась ли Жанна?), кашлянул и преувеличенно бесстрастно приказал отслеживать по городу и окрестностям все случаи покушений на самоубийство (удавшихся и предотвращенных – все равно) и тоже незамедлительно сообщать ему, лично. Богдан, услышав это, совсем пригорюнился – но покивал. Он, как видно, тоже не исключал подобного развития событий.

Затем Баг откланялся: Богдану пора было во храм – отчий день все таки, это свято; а сам Баг, не сомкнув в эту ночь глаз ни на мгновение, просто с ног валился. Они уговорились с ечем повстречаться ближе к вечеру сызнова, на сей раз, чтобы не беспокоить Жанну, дома у Бага – и там обменяться полученной информацией и возникшими соображениями.

Буде таковые соображения возникнут.

Баг приехал домой около полудня и сразу прилег вздремнуть, приняв для скорейшего восстановления сил позу нефритового утробыша<Подробное описание этой восстанавливающей силы, энергию и вообще во многих отношениях незаменимой позы дано X. ван Зайчиком в «Деле незалежных дервишей». >. В редкие дни отдыха Баг умел спать впрок, не обращая внимания на время суток и длительность пребывания за гранью суетной яви; в периоды же напряженных расследований ему хватало и часа, и даже получаса – если спать умеючи. Так и теперь: к часу Баг был уже свеж и бодр. И готов к работе. «Керулен» преданно ждал.

… Колокол на Часовой башне принялся отбивать пять часов пополудни, когда Баг оторвался от экрана. Хватит.

Он сбросил халат и в одних шароварах вышел на залитую предвечерним солнцем террасу, дабы немного освежить ум и тело дневным комплексом тайцзицюань. Судья Ди рыжим ковриком уже давно возлежал на теплых плитах.

Александрийское лето было на излете, и близкая осень уже касалась листьев легкими ладонями; ночи становились холодней, а дни – сумрачнее и строже. Но этот отчий день выдался погожим, как и шестерица, – погожим настолько, что казалось: это последняя улыбка уходящего лета.

При появлении Бага на соседней террасе с плетеного кресла вскочил, уронив книжку, сюцай Елюй и почтительно согнулся в поклоне. Баг кивнул ему в ответ. Затем сюцай, явно копируя Бага, тоже принял исходную позу для упражнений. «И выглядеть он стал спортивнее, – мельком отметил Баг не без удовольствия. – Рыхлость изгнал, леность победил. Только вот слишком уж героем стать хочет, причем – в одночасье. Эх, молодость! Не кинулся бы он в какую новую крайность… »

Баг отрешился от мирского и, неторопливо и плавно двигаясь по каменным плитам, погрузился в мир «Алтарной сутры». Там не было места ни коварному похитителю и вымогателю Ивану Абу Яху ком, вот уж девять седмиц ожидающему в Павильоне Предварительного Заключения осеннего солнцеворота: Баг взял ирода с поличным, и теперь тому грозила высшая мера наказания, бритье подмышек с последующим пожизненным заключением; а столь суровые кары по древнему ханьскому обычаю приводились в Ордуси в исполнение, чтобы не нарушить гармонии мироздания, только в период между осенним солнцеворотом и зимним солнцестоянием, когда и сама природа день ото дня замирает и делается суровее, чем когда либо. Там не было места легковерным подданным, доверившим свои честно заработанные ляны сомнительной конторе «Сорок пять процентов», – поиски внезапно исчезнувших предпринимателей и денег, пропавших с ними вместе, еще не были закончены, но следы уверенно вели в неблагополучные лабиринты хутунов<Узкие – два велосипедиста с трудом разъедутся – хаотические переулки, образуемые беспорядочными застройками одноэтажных, как правило, каменных домов. Можно полагать, применительно к Ордуси X. ван Зайчик под хутунами имел в виду районы обитания наименее культурных и наименее обеспеченных жителей крупных городов; весьма показательно то, что указанные жители и не стремились к повышению своего культурного уровня или хотя бы к приращению достатка. > Разудалого Поселка. И соборному боярину Ртищеву, чьи останки под надзором научников покоились на кафельном столе в соответствующем отделе Управления, там тоже места не было.

Гармония движений на грани животной естественности и механической неодолимости, сродни движению фениксов над утунами<Род платана, неоднократно воспетый в древней китайской поэзии; гнезда свои фениксы предпочитают вить именно на утунах. Из текстов X. ван Зайчика известна даже Ордусская поговорка: «Всякий феникс славит ветви того утуна, на коем свил гнездо»; выражение это приписывается непосредственно Конфуцию. > или планет по орбитам, плавное перетекание из позы в позу – и чеканные строки великого текста в просветляющемся уме…

Завершающий медленный взмах левой руки совпал с получасовым ударом часов на башне, и Баг, глубоко выдохнув, вернулся в реальность. Прямо напротив него, на соседней террасе, в сходной позе стоял Елюй: юноша, по всей вероятности, проделал всю череду движений вместе с Багом. «Однако поразительно быстро он продвигается по ступеням приращения телесного совершенства, – с искренним изумлением подумал Баг сызнова. – Поразительно быстро. Не использует ли он, по юношескому недомыслию, каких либо усилительных снадобий? Надо бы с ним поговорить обстоятельно… »

Елюй, перехватив взгляд Бага, смущенно улыбнулся и опустил глаза. Дыхание его почти не сбилось – что не могло лишний раз не изумить Бага. Обнаженное по пояс молодое тело сюцая за каких то полтора месяца стало упругим и жилистым, а кожа приобрела легкий бронзовый оттенок и гладко блестела, кожа была просто безупречной, наглядно свидетельствуя о сообразном обмене веществ; лишь под ключицами цвели два свежих, полнокровных синяка. «Тренируется он всерьез. Интересно обо что то приложился, – отметил Баг мельком. – Будто о чьи то рога… »

Сюцай стоял в приличествующей позе, по прежнему скромно опустив глаза, и явно жаждал беседы. Баг коротко глянул на часы. До приезда Богдана оставалось еще не менее двадцати минут. «Благородный муж находит друзей на стезе культуры, но самое дружбу направляет на стезю человеколюбия», – вспомнились Багу слова Учителя<«Лунь юй», XII, 24. >. «Да, – подумал Баг, – Учитель знал в человеческих отношениях толк. Как это он ответил Цзы гуну? „Быть истинным другом – значит, увещевать откровенно и побуждать к доброму, но, если тебя не слушают, не упорствовать и не унижать настойчивостью ни себя, ни друга"»<Там же, XII, 23. >…

Баг сделал шаг навстречу сюцаю – и лицо Елюя озарилось улыбкой радости.

«Пусть ка он попробует меня не послушать», – подумал Баг не без симпатии.


Там же,

через двадцать минут
Богдан вошел, с любопытством оглядываясь: он впервые переступал порог жилища Бага.

С террасы ленивой походкой явился Судья Ди, внимательно осмотрел Богдана, поприветствовал его подергиванием хвоста и прыгнул на диван. Баг между тем накинул халат и широким жестом указал на свой стоящий у окна рабочий стол, где мерцал экран компьютера.

– Драг еч, – Богдан, косясь на обнаженного по пояс друга, поставил свой «Керулен» рядом с «Керуленом» Бага, – извини за несообразный вопрос, но… Вот этот шрам у тебя на груди…

– А, это… – Баг слегка смутился. – Пару лет назад было одно дело. В одной деревне на Валдае местный шифу<Довольно распространенное китайское обращение к незнакомому лицу мужского пола, отдаленная аналогия нашего «командир», «шеф», «эй, шеф!». Здесь – «мастер», «наставник». > с учениками установил свои порядки, говоря прямо, обложил своевольно окрестных селян данью. Представляешь? Пришлось съездить.

– И что?

– Известно что… Порядок мы быстро навели: вэйбины учеников повязали, а вот шифу и его помощник оказались им не по зубам.

– И?

– Один думал, что он бог меча, а другой – что бессмертен. Оба ошибались.



– Жутковатый шрам, – помолчав, поежился ученый минфа.

– Вздор. Вроде синяков у мальчишки… Вот сейчас только наблюдал соседа – такие синячищи себе на грудь посадил… Ан до свадьбы заживет. Ну так – к делу. Картина прежняя: никаких свидетельств постороннего присутствия в квартире Ртищева на момент самоубийства не обнаружено. То же при опросе старшей вдовы покойного, ее служанки Сары Юташкиной, а также дворника… э э э… Бутушки.

Был обычный, ничем не примечательный вечер. Соборный боярин вернулся домой, поужинал и удалился в кабинет работать. Примерно через полтора часа после этого из его кабинета раздался грохот, крик и звон… Что для нас особенно существенно – никаких посторонних веществ в крови покойного. Ни алкоголя, ни веселящих или дурманных снадобий, ни, наоборот, каких либо психоисправительных или сильновразумляющих средств… Я было подумал, что его могли загодя опоить, вот у него в голове и смерклось. Нет. Специально по моему повелению еще пять или шесть разборов крови учинили… Ничего, что могло бы вызвать душевный сбой нарочно. В желудке, как и следовало ожидать, наполовину переваренный ужин. Совершенно невинный, я бы сказал, вегетарианский. Ртищев был вполне здоровый человек – с учетом возраста, конечно… Составлен большой список обнаруженных в кабинете документов и файлов на жестком диске «Яшмового Керулена». Я внимательно просмотрел: это, главным образом, деловые бумаги – тексты речей в Соборе, тезисы, проекты законов. Покойный вел обширную переписку на пяти наречиях, всю ее пока прочесть не успели, сейчас над этим работают. А кроме этого – ничего. Никаких врагов, настолько серьезных, что могли бы покушаться на жизнь соборного боярина, никаких попыток вымогательства или шантажа… Убитая горем любящая старшая жена… Ну, может, в письмах что то найдется. Или выяснят, что за книжку сжег покойный в камине. Но это, как ты понимаешь, может быть что угодно.

– М да… – растерянно протянул Богдан, прихлебывая чай, – я думал, хоть ты что то нашел…

– А что, и у тебя ничего?

– Я пока не вижу никаких зацепок. Ртищеву весной этого года исполнилось пятьдесят два года, он окончил Александрийское Великое училище, цзиньши законоведения, три раза подряд избирался соборным боярином от дана народовольцев, автор тридцать девятой поправочной челобитной к Уложению о наказании большими прутняками, одобренной большинством Собора и высочайше утвержденной. Соавтор проекта знаменитой челобитной восемьдесят пятого года о перестройке. Помнишь, может быть, – это когда народовольцы под лозунгом «Развернем доменные печи лицом к народу!» настаивали на структурной перестройке тяжелой промышленности. С той поры его взлет начался. Представь: недавно избранный тридцатисемилетний боярин – и сразу один из вождей… Христианин, объехал, пожалуй, все святые места улуса. Старшая супруга, Аделаида Фирсовна Чам, сорока девяти лет, из той ветви Чамов, которые осели в Александрийском улусе в середине позапрошлого века. Две младшие жены, постоянная и временная; постоянная сейчас в отъезде, на водах. Ртищев и Аделаида Фирсовна состоят с обеими в прекрасных отношениях… Ой!

Судья Ди, подкравшись совсем неслышно, мягким прыжком взлетел Богдану на колени. Обнюхал руку минфа и, независимо отвернувшись, улегся. Богдан осторожно погладил его, к чему Судья отнесся, в общем, терпимо.

– Котик… Да, так вот. Младший сын, вполне благополучный, уже в возрасте, когда надевают шапку<X. ван Зайчик нигде не раскрывает сути этого понятия применительно к Ордуси. Известно, что в старом Китае «шапку надевали» по достижении пятнадцати лет; после этого юноша считался уже взрослым. >. Старшему под тридцать, он давно живет своей жизнью, в прошлом году занял видную должность в Сибирском улусе. Сейчас спешно выправляет траурную отставку… Блестящий, ничем не замутненный послужной список верного сына страны. Спокойная, счастливая семейная жизнь.

– И вдруг ни с того ни с сего – в окно… – задумчиво проговорил Баг, подливая другу чай. – Чертовски подозрительно. – Он достал сигарету. – Кот тебе не мешает?

– Нет, – улыбнулся Богдан, – он такой… уютный.

Судья Ди лениво сверкнул на Богдана зеленым глазом.

Установилось молчание.

– Относительно резкой смены точки зрения на налоговую челобитную ничего не удалось выяснить? – осторожно спросил Баг.

Богдан отрицательно качнул головой. Потом сказал:

– Взял да и сменил. Вот и все.

– А бывшие единомышленники?

– Удивились, – нехотя проговорил Богдан, поглаживая Судью Ди, который тем временем совсем расслабился у него на коленях: свесил лапы и стал издавать подобное гудению трансформаторной будки мурлыкание. – Один перестал обмениваться с ним поклонами… Иные же в восторге от его искренности. Вот и все… Для сторонников челобитной – большая победа, конечно. Дан народовольцев стараниями Ртищева теперь склоняется голосовать положительно. Баг помолчал.

– Чего то мы не понимаем… Что то пропустили.

– Или еще не нашли? – Богдан поднялся и медленно прошелся по комнате. – Или не там ищем?

Баг помолчал сызнова. Потом сказал без улыбки:

– Вот я тебе сейчас смешное расскажу. Мой сосед, Елюй – помнишь?

– Как не помнить? Это которому ты в свое время стул седалищем расколотил в назидание…

– Именно. Он, кажется, окончательно заучился. Мы с ним гимнастику вместе делали, а после смотрю – он вроде побеседовать хочет. Ну ладно, думаю… Так он говорит, только что новости по телевизору показывали… он их, оказывается, всякий раз смотрит, заинтересовался пару седмиц назад политикой – хотя, казалось бы, накануне экзаменов то какая политика? Ну, Гуаньинь с ним. И вот сегодня он услыхал, что приятеля моего по Асланiву, блаженного суфия Хисм уллу нынче ночью задержали за нарушение общественного спокойствия. Тут, неподалеку, в Утуновом Бору. В Александрию, говорит, спешил, ехал на попутных повозках, заодно водителей вразумлял… на свой манер. Водители, конечно, подали жалобу.

– Уж конечно! Сколько я помню то, что ты о нем…

– … Составили членосборный портрет, а тут и сам Хисм улла в пригороде появился… Его под руки – а он говорит, видение, говорит, мне было, нестроение в столице начинается… И тут же кадр, Елюй сказал, сменили, и пошло про новостройки. Но он то со мной не про суфия поговорить хотел, просто к слову вспомнил, о нестроении – все, мол, одно к одному. Он про Ртищева поговорить хотел.

Богдан подобрался.

– И что он знает о Ртищеве?

– Вот то то и оно. Странно, он сказал, что только один Ртищев самоубийством жизнь покончил. Представляешь? Я, конечно, удивился, спрашиваю: да что ж тут странного? Наоборот, странно, когда благополучный человек в полном расцвете сил, истово служащий родной стране, вот так с собой поступает.

– И что же он тебе ответил?

– О, я же говорю: заучился наш сюцай! – Баг махнул рукой. – Конечно, перед экзаменами такое напряжение, кто хочешь заговариваться начнет… Он и говорит: от обиды, говорит, в этой стране любой русский вполне может покончить с собой. Вот так вот. Я даже, честно сказать, растерялся. Совсем не о том с ним говорить думал… Но спрашиваю: в каком смысле? А он: русские де в Ордуси самые несвободные, их все гнетут и унижают, видишь ли. Для величия и единства Ордуси они постарались и продолжают стараться больше всех – а где благодарность? Пора, мол, их освободить. И он, Елюй то, все для этого сделает.

– От кого освободить? – поинтересовался Богдан. – И потом… Елюй – разве русский?

Баг пожал плечами:

– Конечно, нет! Просто какая то нелепица. Я его о том же спросил. Извините, мол, сюцай, но вы то из Ханбалыка, древнего рода, так откуда ж вы это взяли? А он в ответ: знает, мол, прочитал. Что же до его собственной национальности – то какая разница? Ему, мол, даже удивительно немного, что я задаю подобные вопросы… ведь русский – это не национальность, это особое состояние души. Понял, драг еч? – Баг несколько искусственно рассмеялся.

– Ну и ну! – пробормотал Богдан, поправляя очки. – И где же он такого начитался?

– Извини, я не успел выяснить – с минуты на минуту тебя ждал. По моему, он перезанимался просто, под надзором то Судьи Ди. Тот с любого три шкуры сдерет.

Кот на коленях у Богдана, поняв, что речь идет о нем и о его наставнических способностях, поднял голову, открыл пасть и протяжно, жутковато зевнул.

– И потом… Я вот представил тебя, такого обиженного, понимаешь, такого угнетенного… Ты же, как я мыслю, русский?

– Конечно, – ответил минфа Оуянцев Сю. – Вполне.

– Обижаешься на меня, нерусского? Или, скажем, на… не знаю даже. На Раби Нилыча твоего?

– Угу, – проговорил Богдан. – Каждый вечер зубами скрежещу. Полночи ворочаюсь, спать не могу от угнетения.

– Вот вот! У меня настроение – три Яньло, а все ж таки, понимаешь, чуть не засмеялся. Только кивнул для вида. Мало ли у молодежи завихрений. Посвободней стану – буду уделять ему побольше внимания. Парень он хороший, хоть и с закидонами… – Баг был излишне многословен, говорил в несвойственной для себя расплывчатой манере, и Богдан понял наконец, что друг не решается о чем то сказать, о чем – между двух окон недвижно стоял, вжавшись в стену и раскинув руки, рослый человек в темном халате и с непокрытой головой.

– Так все полчаса и стоит? – вглядываясь, спросил Баг.

– Так точно! Не пошевелился ни разу! – отвечал бравый Бурулдай. – Не положено! Не положено! – замахал он руками на устремившегося к ним тощего юношу в варяжской ветровке и с микрофоном. Юноша отступил.

– По какому поводу он туда залез то? – вглядываясь в боярина Гийас ад Дина, поинтересовался Баг. – Как он это объясняет? Хочет чего? Или кто либо вынудил?

– Он, драгоценный преждерожденный Лобо, никак не объясняет. Одно окно там на лестницу выходит, так я высунулся спросить, что, мол, случилось, а он – молчит, не отзывается.

Богдан сокрушенно покачал головой.

– Мы вызвали пожарных, у них лестница, чтоб снять…

Баг нахмурился.

– И как вы себе это представляете? – Повернулся к Богдану. – Вот что, драг еч, ты тут постой, а я пойду достану боярина.

– Может, лучше пожарных подождать?

– А если он свалится?

– Так подушка же…

Баг с сомнением покрутил головой.

– А ну как промажет?

Он кивнул Бурулдаю:

– Ведите!

Скоростной лифт мгновенно вознес их на пятый этаж; Баг, предшествуемый Худовым, споро преодолел лестничный пролет и очутился на площадке у открытого окна. Тут маялись два вэйбина; то и дело высовываясь в окно, они тревожно посматривали в сторону замершей на карнизе фигуры. При появлении начальства вэйбины прервали наблюдение и уставным образом вытянулись.

Баг аккуратно выглянул наружу. Справа, буквально в шаге от окна, стоял, трепеща на легком ветру темным халатом, соборный боярин Гийас ад Дин: смуглолицый преждерожденный лет сорока, рано начавший лысеть, гладко выбритый – оттого особенно заметна была необычайная бледность его лица. Хорошо освещенный лучами солнца, боярин бессмысленным, как показалось Багу, взглядом уставился в фасад дома напротив, а губы его что то неслышно шептали.

Баг, глядя на ад Дина, кашлянул.

Никакой реакции.

– Драгоценный преждерожденный, а драгоценный преждерожденный… – позвал Баг боярина.

Никакого ответа.

Внизу между тем добрые полторы сотни людей замерли, глядя на них с Гийасом, и где то среди них был Богдан.

– Преждерожденный соборный боярин Гийас ад Дин! – воззвал Баг. – Что вы делаете здесь в этот замечательный день?

Нет ответа.

Баг взобрался на подоконник и поставил ногу на карниз. Внизу кто то еле слышно ахнул.

Баг убедился в прочности карниза и осторожно шагнул к недвижному Гийасу.


Каталог: users files -> books
books -> Боль в спине
books -> А. М. Тартак Золотая книга-3, или здоровье без лекарств
books -> Лавренова Г. В., Лавренов В. К. Энциклопедия лекарственных растений. Том 1
books -> -
books -> Первые предпосылки для появления в России психотерапии как личностно- и клинико-ориентированной области медицины междисциплинарного характера начали складываться уже в конце XVIII начале XIX в
books -> Принципы и практическое применение
books -> Юрий Анатольевич Александровский. Пограничные психические расстройства
books -> Буровский Андрей – Предки Ариев ббк63. 3
books -> Михаил Ефимович Литвак Психологическое айкидо


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


База данных защищена авторским правом ©zodorov.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница