Лекция по кораблевождению. 1 н возобновил в этом году чтение лекций в Ленинграде



страница15/40
Дата01.05.2016
Размер2.9 Mb.
ТипЛекция
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   40

хорошо держится на воде. Корабли охранения сомкнулись вокруг него и усилили

заградительный огонь.

- Фомин горит, товарищ гвардии капитан-лейтенант! - крикнул Павлов.

Катер Фомина беспомощно покачивался на волнах. Он горел! Немцы

сосредоточили по нему почти весь огонь, спеша добить.

Князев, выполняя приказание Шубина, полным ходом мчался на выручку

товарища, но был еще далеко от него.

Тогда Шубин застопорил ход.

Павлов с ужасом посмотрел на него. Как! Забраться чуть ли не в середину

вражеского конвоя - и вдруг стопорить ход! Зачем?

А Шубин спокойно облокотился на штурвал, потом с подчеркнутым

хладнокровием пощелкал ногтем по коробке с папиросами и не спеша закурил.

Это было почти так же удивительно, как прекращение движения в бою.

Торпедные катера ходят на легко воспламеняющемся авиационном бензине.

Поэтому на них строжайше запрещено курить. А гвардии капитан-лейтенант

закурил! Сам гвардии капитан-лейтенант закурил! Ну, значит, вынужден был

закурить!

И стоило лишь осмотреться по сторонам, чтобы понять: так оно и есть!

Катер в разгар боя превратился в неподвижную мишень!

Из люка выглянули изумленные Дронин и Степаков. Боцман с глубокомысленным

видом поправил свой пышный ус.

Один Шурка не испытывал страха. Рядом со своим командиром никогда, ни при

каких обстоятельствах не испытывал страха. Застопорили ход? Ну и что из

того? Стало быть-, командир опять хитрит.

Вокруг вздымались всплески, все больше всплесков. Решив, что катер

Павлова тоже подбит, фашисты перенесли часть огня на новую мишень.

Павлов пробормотал:

- Рисково играете, товарищ командир! Голос его пресекся.

- А кто не рискует - не выигрывает! Приходится, брат, рисково играть... -

Не оборачиваясь, Шубин протянул Павлову папиросы: - Закури, помогает!

Расстояние между неподвижным катером Фомина и катером Князева

уменьшалось. Шубин не отрывал от них взгляда.

Да, он рисковал! Но не собирался рисковать ни одной лишней секунды. Жизнь

ему надоела, что ли?

Вот Князев подошел к горящему катеру. Матросы теснятся на борту с

отпорными крюками. Кого-то перетаскивают на руках. Значит, у Фомина есть

раненые.


Давай, друг Князев, не мешкай, давай! Уже припекает вокруг, немецкие

снаряды ложатся ближе и ближе.

Гибнущий катер Фомина окутался дымом. Князев поспешно отскочил.

И тотчас же Шубин дал полный вперед!

Катер стремглав выскочил из-под обстрела и описал широкую циркуляцию.

Немцы так, наверно, и не поняли ничего.

За те минуты, что Шубин, спасая товарища, отвлекал огонь на себя,

транспорт успел развернуться. Теперь, сильно дымя и зарываясь носом в воду,

- "свиньей", как говорят моряки, - он уходил к берегу, под защиту своих

батарей. Охранение его отстало, увлекшись обстрелом горящего и мнимо

подбитого торпедных катеров.

Катер Павлова ринулся в образовавшийся просвет.

- Залп!

Транспорт неуклюже занес корму. Вторая торпеда скользнула вдоль ее борта.



Уходит! Уйдет!

Шубин оглянулся на пустые желоба. Торпед нет! В стеллажах только

глубинные бомбы. Нечем добивать транспорт, нечем!

Он перехватил взгляд юнги. Подавшись вперед, подняв лицо, юнга

самозабвенно смотрел на своего командира. "Ну же, ну! - казалось, молил этот

взгляд. - Придумай что-нибудь! Ты же можешь придумать! Ты все можешь!"

И этот взгляд, обожающий и нетерпеливый, подстегнул Шубина. Он выжал до

отказа ручки машинного телеграфа.

Катер рванулся к транспорту.

Как! Без торпед?

Немцы, толпясь на корме, наверно, рты разинули от изумления.

Русский хочет таранить их - такой коротышка такую громадину? Блефует?

Берет на испуг?

Но Шубин не брал на испуг.

Это была та же "рисковая" игра. Немцы в смятении терялись в догадках:

какие "козыри" приберег он, чтобы сбросить в последний момент?

Шубин нагнал транспорт и, пользуясь огромным преимуществом в скорости,

начал легко обходить его.

За катером Павлова послушно двинулись другие катера, повторяя маневр

командира отряда. Однако Шубин приказал им оставаться на расстоянии.

Стоило одной зажигательной пуле угодить в бензобак, чтобы торпедный катер

вспыхнул, как факел. Но Шубин не думал об этом. Видел перед собой лишь

стремительно проносящийся высокий, с грязными подтеками борт, а на нем

круглые удивленные глаза иллюминаторов. По палубе метались люди. Низко

пригибаясь, они перебегали вдоль борта.

Фаддеичев сгонял их с палубы, яростно поливая из пулемета, как из шланга.

Катер обогнал транспорт, пересек его путь и проскочил по носу на

расстоянии каких-нибудь двадцати - двадцати пяти метров от форштевня. Теперь

пора!

- Бомбы за борт!



Боцман и юнга кинулись к бомбам. Черные бочоночки один за другим полетели

в бурлящую воду. Их сбрасывали в спешке, как попало, иногда сталкивали

ногами.

Где уж на таком близком расстоянии разворачиваться транспорту, тем более



подбитому! Он продолжал двигаться по инерции, медленно наползая на

сброшенные бомбы. Те стали рваться в воде под его килем.

Юнга засмеялся от удовольствия.

Так вот какие "козыри" неожиданно сбросил его командир!

Однако повреждения, нанесенные бомбами транспорту, не могли быть

смертельными, - Шубин знал это. Сейчас в трюме заделывают разошедшиеся швы,

торопливо заливают их цементом. Корабль удержится на плаву.

Но Шубин и не рассчитывал потопить транспорт своими малыми глубинными

бомбами. Он хотел лишь помешать ему уйти под защиту береговых батарей,

должен был во что бы то ни стало задержать его - и добился этого!

Заминка для подбитого транспорта оказалась роковой.

- Горбачи23, добивайте! - сказал Шубин в ларингофон.

И самолеты пали сверху на корабль.

Немецкие матросы по-лягушачьи запрыгали за борт. Потом транспорт стал

неторопливо крениться и лег набок, показав свою подводную часть, похожую на

вздутое брюхо глушеной рыбы...

2

Именно тогда на лице Павлова появилось то выражение, которое потом, по



свидетельству товарищей, почти не сходило с него. Словно бы молодой

лейтенант чрезвычайно удивился Шубину и так уже и не мог окончательно прийти

в себя от удивления.

Но Шубин сердито отмахивался от похвал и поздравлений. Не то! Все это не

то!

Он ферзя хочет сшибить с доски, а ему подсовывают пешку за пешкой. Ищет



встречи с набольшим, с "Летучим Голландцем", а из-за горизонта то и дело

вывертываются разные "шнявы", заурядные сторожевики, тральщики,

транспортишки.

Угловатая тень подводной лодки проплывала по серому полотнищу неба.

Тральщик, или сторожевик, или транспорт тонул, тень тотчас же исчезала. Тень

была неуловима.

Товарищи приставали к Шубину с упреками и утешениями:

- Дался тебе этот "Летучий"! Ну что ты так переживаешь? Забудь о нем!

Воюй!

Шубин пожимал плечами.



"Эх, молодежь наивная!" - думал он снисходительно, хотя многие товарищи

по бригаде были его ровесниками. Порой он казался себе таким старым! Недаром

же побывал на корабле мертвых!

А с молодых, ну что с них взять? Конечно, они были хорошими советскими

патриотами и воевали хорошо: почти каждый день видели врага в лицо. Беда в

том, что видели его на расстоянии не ближе кабельтова, да и то во время

торпедной атаки, то есть мельком. А он, Шубин, понасмотрелся вблизи на этих

оборотней и понаслушался от них всего. День, проведенный на борту "Летучего

Голландца", надо было засчитать чуть ли не за год.

Мог ли он забыть об этом? Впрочем, и не хотел, не имел права забыть!

Ведь он был единственным моряком на Балтике, который побывал на борту

"Летучего Голландца"!

Но в этом Шубин ошибался. Единственный советский моряк? Да, верно. Но

отнюдь не единственный моряк на Балтике!

Он не знал, не мог знать, что по ту сторону фронта, неподалеку от

Таллина, находятся еще два моряка - норвежец и англичанин, - которые,

подобно ему, видели "Летучего Голландца".

За тройным рядом колючей проволоки, среди серых невысоких бараков, они

как бы охаживают друг друга. С недоверчивостью заговаривают. Пугливо

обрывают разговор. Снова, после мучительных, долгих колебаний возобновляют

очень осторожные, нащупывающие расспросы.

Похоже на встречу во тьме. Кто встретился - друг или враг? Если враг

"Летучего Голландца" - значит, друг!

Глава вторая. "НЕЛЬЗЯ, НЕ ХОЧУ, НЕ СКАЖУ!".

1

...Место было удивительно плоским. Или оно лишь казалось таким? Были ведь



и дюны, слепяще белые под солнцем. Но сосны на них росли вразнотык,

невысокие, обдерганные ветром. Дальше было болото, дымящееся туманом, мох и

кустарник, коричневые заросли на много миль.

А между морем и зарослями раскинулся лагерь для военнопленных. Серые

бараки приникли к земле, обнесенные тронным рядом колючей проволоки. Именно

они, надо думать, определяли характер пейзажа. Горе, тоска, страх легли на

мох и заросли, как ложится серая придорожная пыль.

Так, по крайней мере, представилось Нэйлу, когда его привезли сюда. Он

осмотрелся исподлобья и опустил голову. Больше не хотелось смотреть...

В блоке ему указали пустую койку. Он сел на нее, продолжая думать о

своем.

Прошло с полчаса, за спиной раздались негромкие голоса, вялое шарканье и



стук деревянных подошв. Заключенные вернулись с работы.

Очень худые и бледные, двигаясь почти бесшумно, они обступили новичка:

- Ты кто, камерад?

- Англичанин.

- У тебя здесь найдутся земляки. Танкист? Летчик?

- Моряк.


- Есть и моряки. Олафсон, эй! Новый тоже моряк? Сидевший на соседней

койке старик, костлявый и согбенный, посмотрел на Нэйла. Висячие усы его

раздвинулись - он улыбнулся. Однако не промолвил ни слова. Наверно, очень

устал, потому что сидел согнувшись, опершись на койку обеими руками и

тяжело, со свистом дыша. Было ему на вид лет семьдесят, не меньше.

Новым своим товарищам Нэйл отвечал коротко, неохотно. Да, моряк. Судовой

механик. Сейчас привезен из Финляндии. (По слухам, она выходит из войны.)

Попал в плен на Баренцевом. Но довелось побывать и на других морях.

Поносило, в общем, по свету.

Он замолчал.

- Эге! - сказал кто-то. - Не очень-то разговорчив!

- Англичанин! - пояснил другой. - Все англичане молчуны.

- Но ведь он еще и моряк! Я думал, каждый моряк любит порассказать о

себе. Судил по нашему Олафсону.

Старик на соседней койке опять улыбнулся Нэйлу.

До войны в любом норвежском, шведском и финском порту знали Оле Олафсона.

Он был прославленным лоцманом. По записям в своей книжке мог без запинки

провести корабль вдоль побережья Скандинавии - шхерами и фиордами. А в

концентрационном лагере Олафсон стал знаменит как рассказчик. Без

преувеличения можно сказать о нем, что он спас рассудок многих людей.

Недаром один из военнопленных, бывший историк литературы, дал ему прозвище:

лагерная Шахеразада.

Когда Олафсон начинал рассказывать, люди забывали о том, что они в

неволе, что сегодня похлебка из свеклы жиже, чем вчера, а Гуго, надсмотрщик,

по-прежнему стреляет без промаха. На короткий срок они забывали обо всем.

Был час на исходе длинного, безжалостно регламентированного дня, когда

узники получали наконец передышку - возможность располагать если не собой,

то хотя бы своими незанумерованными мыслями.

И чем тягостнее, чем безумнее был прожитый день, :тем чаще вспоминали

Олафсона. Из разных углов барака начинали раздаваться голоса, тихие или

громкие, просительные или требовательные:

- Ну-ка, Оле!.. Историю, Оле!.. Расскажи одну из своих историй, Оле!

Запоздавшие поспешно укладывались. Гомон стихал.

То был час Олафсона.

Он рассказывал неторопливо, делая частые паузы, чтобы прокашляться или

перевести дух. Тихо было в бараке, как в церкви. Лишь за стеной взлаивали

собаки да хрипло перекликались часовые, сидевшие у пулеметов на сторожевых

вышках.


Наверняка кто-нибудь из блокового начальства, скорчившись, зябнул под

дверью. И зря! Морские истории Олафсона были о таких давних-давних временах!

Дымы еще не пятнали тогда небо над горизонтом...

2

Повествование Олафсон вел неизменно от первого лица.



Выглядело это так, словно он был участником описываемых событий, в

крайнем случае их очевидцем. Хронологией старый моряк величественно

пренебрегал.

Один дотошный слушатель, из тех, кто и на солнце выискивает пятна,

усомнился в его личном знакомстве с пиратом де Сото.

- Не сходится, никак не сходится, Оле, извини! Ты не молод, конечно, но

де Сото, я читал, повесили еще в первой половине XIX века.

- Я свел знакомство с ним у подножия его виселицы, - невозмутимо ответил

Олафсон.

Но тут обитатели барака дружно накинулись на придиру и заставили его

замолчать.

По обстоятельствам своей жизни Нэйл был недоверчив. Кроме того, он был

начитан. Он знал, например, что знаменитые гонки чайных клиперов происходили

в пятидесятые и шестидесятые годы прошлого столетия, то есть лет за двадцать

до рождения Олафсона.

Но, слушая его, Нэйл забывал о датах. Обстоятельное повествование

неторопливо текло, каждая деталь играла, искрилась, будто морская рябь на

солнце. И даже смерть в рассказах Олафсона была не страшная и быстрая - как

порыв налетевшего ветра!

Какой контраст с тем тоскливо-серым, пропахшим дымом, что ждало здесь, в

концлагере! Недаром надсмотрщики повторяли заключенным: "Отсюда единственный

выход - через трубу дымохода!"

Первая морская история, которую Нэйл услышал от Олафсона, была о чайных

клиперах.

- Вы скажете, что мне не повезло в тот рейс, - так начал Олафсон. - Меня

взяли не на "Ариэль", а на "Фермопилы". Юнгой, юнгой, - быстро добавил он,

косясь на койку, где безмолвствовал придира. - А первым прибыл "Ариэль". От

Вампоа мы шли почти вровень с ним. Ну и натерли же мозоли, управляясь с

парусами! Но за мысом Доброй Надежды он взял круче к ветру и вырвался

вперед...

То было время, когда Англия ввозила в Китай опиум, а из Китая вывозила

чай.


Чаеторговцы были заинтересованы в скоростном доставке первоклассного

китайского чая. Для этого строились специальные, легкие, на диво быстрые

корабли. Корпус их был едва заметен под многоярусным парусным вооружением.

Это и были так называемые чайные клипера.

Обгоняя друг друга, они проносились от Вампоа на юге Китая до причалов

Восточного Лондона.

Чаеторговцы расчетливо подогревали азарт гонок. Командам сулили большие

премии. По пути следования безостановочно работал телеграф. Заключались

пари.

Люди дрожащими руками развертывали утренние газеты. Кто впереди из



фаворитов? "Тайпинг"? "Фермопилы"? "Ариэль"? "Огненный крест"? "Летящее

острие"?


Гонки чайных клиперов были как бы апофеозом парусного флота...

- И все-таки самыми быстроходными были "Фермопилы", - сказал Олафсон

после паузы. - Почему же тогда "Ариэль" обставил нас? Я отвечу. Да потому

лишь, что капитан был умница, знал всякие хитрые мореходные уловки. Попался

бы нам такой капитан! Ого!.. Знайте, - с воодушевлением продолжал моряк, -

что при самом слабом ветерке, когда можно пройти вдоль палубы с зажженной

свечой, "Фермопилы" шли семь узлов! Да, друзья, семь узлов! А в ровный

бакштаг, под всеми парусами, клипер делал без труда тринадцать узлов, руль

прямо, и мальчик мог стоять на штурвале!

Голос Олафсона прерывался от волнения.

Но потом рассказчик начинал беспрестанно прокашливаться и сморкаться,

потому что доходил до описания гибели "Фермопил".

Знаменитому клиперу исполнилось сорок лет. Ремонт его требовал слишком

больших затрат, судовладельцы не пошли на это.

В солнечный безветренный день на берегу Атлантического океана собралось

множество простого люда: матросы, лоцманы, рыбаки, грузчики. Олафсон был

среди них. Он, по его словам, приехал с другого конца Европы, как только

узнал о предстоящей расправе с "Фермопилами".

Но, против ожидания, церемониал был соблюден, этого нельзя отрицать.

Буксиры вывели из гавани корабль, расцвеченный по реям флагами и с парусами,

взятыми на гитовы.

Его провожали в молчании. Потом оркестр на набережной заиграл траурный

марш Шопена. Под звуки этого марша "Фермопилы" были потоплены на внешнем

рейде.


Когда гул взрыва докатился до набережной и прославленный клипер начал

медленно крениться, все сняли фуражки и шляпы. Многие моряки плакали, не

стыдясь своих слез...

С удивлением Нэйл отметил, что вот уж полчаса - пока длился рассказ - он

не думал о себе и своих страданиях.

В этом и заключалось целебное действие историй Олафсона! Слушатели его,

измученные усталостью, страхом и голодом, забывали о себе на короткий срок -

о, к сожалению, лишь на самый короткий!

Натянув на голову одеяло, Нэйл постарался вообразить гонки чайных

клиперов.

Корабли понеслись мимо один за другим - подобно веренице облаков, низко

летящих над горизонтом. От быстрого мелькания парусов поверх слепящей

морской глади глаза стали слипаться...

3

Но Олафсон рассказывал не только о морских работягах. По его словам,



кроме "добрых кораблей", были также и "злые". К числу их относились

невольничьи и пиратские корабли.

Бывший лоцман знал всю подноготную Кида, Моргана, де Сото.

Последний считался шутником среди пиратов. Недаром его проворная

бригантина носила название "Black Joke", то есть "Черная шутка".

Юмор де Сото был особого рода. Команды купеческих кораблей корчились от

страха, завидев на горизонте мачты с характерным наклоном, затем узкий

черный корпус и, наконец, оскалившийся в дьявольской ухмылке череп над двумя

скрещенными костями - пиратский черный флаг "Веселый Роджер".

Уйти от де Сото не удавалось никому. Слишком велико было его преимущество

в ходе.

Замысловато "шутил" де Сото с пассажирами и матросами захваченного им .



корабля, - даже неприятно вспоминать об этом. Потом бедняг загоняли в трюм,

забивали гвоздями люковые крышки и быстро проделывали отверстия в борту.

Мгновенье - и все было кончено! Лишь пенистые волны перекатывались там, где

только что был корабль.

"Мертвые не болтают!" - наставительно повторял де Сото.

Не болтают, это так; Зато иногда оставляют после себя опасную писанину.

Дневники и письма, например.

А де Сото любил побаловать себя чтением - между делом, в свободное от

работы время. Читательский вкус его был прихотлив. Всем книгам на свете

почему-то предпочитал он дневники и письма своих жертв.

Один из таких дневников де Сото даже захватил с собой, когда "Черная

шутка" в сильнейший шторм разбилась на скалах у Кадикса и команде пришлось

высадиться на берег.

Решено было разойтись в разные стороны, чтобы не вызвать подозрений, а

через месяц собраться в Гибралтаре - для захвата какого-нибудь нового судна.

Де Сото прибыл в Гибралтар раньше остальных пиратов и поселился в

гостинице. Его принимали за богатого туриста. Между тем, прогуливаясь в

порту, он присматривался к стоявшим там кораблям, придирчиво оценивая их

мореходные качества. Новая "Черная шутка" не должна была ни в чем уступать

старой.


Однажды в отсутствие постояльца пришли убрать его номер. Из-под подушки

вывалилась клеенчатая тетрадь. Постоялец, по обыкновению, читал перед сном.

А что он читал?

Горничная была не только любопытна, но и грамотна. С первых же строк ей

стало ясно, что записи в тетради вел капитан такой-то, недавнее исчезновение

которого взволновало его друзей и вызвало много толков. Предполагали, что

судно его потопил неуловимый безжалостный де Сото.

Любитель дневников был схвачен. Вскоре его судили, а затем вздернули на

виселицу на глазах у всего Гибралтара.

- После казни только и разговору было, что об этом дневнике, - заключил

Олафеон. - Говорили, что де Сото носил свою смерть всегда при себе, а на

ночь вдобавок еще и прятал под подушку... Так-то, друзья! Если заве-дется

опасная тайна у кого-либо из вас, сберегайте ее только в памяти, да и то

затолкайте в какой ни на есть дальний и темный угол!..

4

Выслушав эту историю, Нэйл задумался - не о де Сото, а об Олафсоне. Была



ли у рассказчика тайна, которую надо затолкать в какой ни на есть дальний и

темный угол памяти?

Как будто да! И, по-видимому, это была именно та самая тайна, которая вот

уже два года мертвым грузом висит на душе у Нэйла!

Ни разу, даже вскользь, не упомянул Олафсон Летучего Голландца. Почему?

Старый лоцман обходил эту легенду, как обходят опасную мель или

оголяющиеся подводные камни.

Нэйл расспросил старожилов блока, давних слушателей Олафсона.

Да, тот рассказывал о чайных клиперах, кладах, морских змеях, пиратах, но

о Летучем Голландце он не рассказывал никогда.

Удивительно, не так ли? Ведь это одна из наиболее распространенных

морских историй!

С чрезвычайной осторожностью Нэйл подступил с расспросами к Олафсону.

- Летучий Голландец? - Старик метнул острый взгляд из-под нависших

бровей. - Да, есть и такая история. Когда-то я знал ее. Очень давно. Теперь

забыл.


Можно ли было поверить в столь наивную ложь?

Несколько раз Нэйл возобновлял свои попытки. Олафсон отделывался пустыми

отговорками, деланно зевал или поворачивался спиной.

Но это еще больше разжигало Нэйла.

Лоцман боится рассказывать старую морскую историю, чтобы не

проговориться?

За спиной легендарного Летучего Голландца видит того, другого?

Как-то вечером Нэйл и Олафсон раньше остальных вернулись в барак.

Нэйл улегся на своей койке, Олафсон принялся кряхтя снимать башмаки.

Самое время для откровенного разговора!

- Думаешь ли ты, - медленно спросил Нэйл, - что в мире призраков могут

блуждать также подводные лодки?

Длинная пауза. Олафсон по-прежнему сидит вполоборота к Нэйлу, держа

башмаки на весу.

- Мне рассказали кое-что об этом в Бразилии два года назад, - продолжал

Нэйл, смотря на дверь. - Тот человек божился, что видел лодку-привидение на

расстоянии полукабельтова. Она выходила из прибрежных .зарослей. Но вот что

странно: на ней говорили по-немецки!

Тяжелый башмак со стуком упал на пол.

Ага!


Олафсон нагнулся над своим башмаком. Что-то он слишком долго возится с

ним, старательно задвигая под койку, - видно, хочет протянуть время.

И это ему удалось. Захлопали двери, зашаркали-застучали подошвы, в барак

ввалились другие заключенные.

Нет! Больше нельзя ждать! Нэйлом руководит не праздное любопытство. Он

ищет единомышленника, товарища в борьбе.

Что ж! Поведем разговор иначе - поверх голов других обитателей барака!

Когда в блоке улеглись, Нэйл решительно повернулся к своему соседу:


Каталог: ext
ext -> Карнаук п. Т. Тибетская медицина
ext -> Гейнрих фон Офтердинген
ext -> Программа предусматривает комплекс медицинских услуг: I диспансерные медицинские услуги, проводимые в условиях клиники
ext -> Майкл Оппенхейм энциклопедия мужского здоровья
ext -> I. Объем услуг, оказываемых по медицинским показаниям в соответствии с медико-экономическими стандартами при остром заболевании, обострении хронического заболевания, инфекции, при травме, отравлении и других состояниях
ext -> Амбулаторно-поликлиническая помощь
ext -> В. А. Старовойтов переехал в США. На самом деле генерал армии Старовойтов никуда не уехал и не собирается. Я уже принес ему свои извинения и объяснения, хотя не знаю, примет ли он их. Также приношу извинения читателям


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   40


База данных защищена авторским правом ©zodorov.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница