Литература\" №9/2004 : "Иностранная литература"; М; 2004 Оригинал: Frederic Beigbeder, ""Windows on the World""



страница12/16
Дата01.05.2016
Размер0.67 Mb.
ТипЛитература
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16

9 час. 44 мин
I am dazzled by the glorious collapse of the world.107

Генри Миллер. Черная весна
Я не стал знаменитым. Меня более или менее знают в парижских литературных кругах. Моя крохотная слава по сравнению со славой какого-нибудь актера или рок-звезды просто смешна. Я могу спокойно выходить на улицу, меня не осаждают толпы фанов. Заказывая билет на самолет, я по-прежнему вынужден по буквам произносить свою фамилию! Пока люди не научились правильно произносить БЕГБЕДЕР, до звезды мне еще расти и расти.
И тем не менее я схожу с ума: собираю все газетные статьи, где упомянуто мое имя. Вырезаю их и складываю в кляссер, чтобы лет через двадцать, когда буду уже «экс», показать их дочери:

— Видишь, дорогая? В молодости папа был очень известным человеком. Как жаль, что ты этого не видела! Люди обожали меня, честное слово, спроси у мамы, это было просто невыносимо, потому-то она и выставила меня за дверь!

— Да-да, папа, да, конечно, ты был звездой… Ты мне уже раз сорок показывал этот альбом… И вообще, кончай говорить глупости, я прекрасно знаю, почему она тебя послала, при чем тут это… Просто с тобой невозможно жить.

— Но, э-э… ты меня любишь?



Лучше уж не воображать, что мне на это ответят через двадцать лет.
Когда приходит успех, некоторые делают вид, будто их нет; я же, наоборот, предпочел быть везде где только можно. Не понимаю, с чего бы мне исчезать под тем предлогом, что меня сильно любят. Уж лучше подождать, пока я всем не надоем, и тогда испариться навсегда. Тем более что ждать осталось недолго.
В приступах паранойи мне кажется, что система предусмотрела все, чтобы свести мой бунт к нулю: она дала мне деньги, успех, известность, и мои псевдореволюционные словеса выглядят смешно. Я еще не знаю, сработает ли эта удобная кара. Можно ли роскошью заткнуть человеку рот? Может ли слава быть блистательным трауром по непокорности? Этот прием использовал Энвер Ходжа, назначив Исмаила Кадаре́ депутатом. Лишить писателя силы обличения, сделав всесильным его самого. Как люди могут верить тому, что американцы называют «left limo»,108 а мы окрестили «левыми, жрущими икру»? Можно ли быть богатым и стремиться к переменам? Да: для этого нужно воспитывать в себе неблагодарность. Быть «бубоном» или «бобуном» означает одно: что ты еще не вышел из неблагодарного возраста. Хорошо быть буржуазной богемой, гораздо лучше, чем простым буржуа. Мне надоело, что меня считают испорченным ребенком и упрекают за то, что я ломаю игрушки. Я их ломаю, чтобы сделать новые.
9 час. 45 мин
10 июня 1797 г. мой предок Джон Адамс подписал в Триполи договор с Ливией, в котором Оттоманской империи (владевшей в то время Магрибом) было специально указано, что Америка «ни в коей мере не основана на христианской религии». Америка не выступает в крестовый поход против ислама! Первая афганская война велась против русских, а не против афганцев! В то время наметился союз между Вновь рожденными христианами и саудовскими ваххабитами — последователями Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба (1703–1792), «Кальвина песков». Мы нередко забываем, что ислам, как и иудеохристианство, опирается на наследие Авраама. Господствующая религия Америки — родная, но враждебная сестра исламского фундаментализма. На наших глазах разворачивается новая Варфоломеевская ночь. Джерри и Дэвид — жертвы Варфоломеевской ночи нефтедобывающих стран. Правоверные христиане против правоверных мусульман: я вот-вот умру из-за инцестуальной ссоры между двумя сектами миллиардеров.

Но я-то никогда в это не верил! Мои родители боролись против абортов, против алкоголя, против проституции и гомосексуализма, но мама принимала противозачаточные таблетки, отец каждый вечер выпивал, а поблядушки и педерасты заполонили и Техас, и всю остальную страну! Я никогда не одобрял их воспитания; в университете я одно (очень недолгое) время даже был сторонником американской компартии — только чтобы позлить папу, поддерживавшего Рональда Рейгана! Почему же я должен за них расплачиваться? Берите моих родителей, они свое отжили, эти «сочувствующие консерваторы»! Я был, черт побери, марксист, а не евангелист! О my God, у меня едет крыша…

— Папа! У меня голова болит…

— Дыши ртом.

Мы спускались вниз в черном облаке, окутавшем «Windows on the World».
9 час. 46 мин
В Нью-Йорке вам всюду подают лососевый мусс, или лосося в нарезке, или просто лосося. И что им дался этот лосось? Они не едят ничего другого. В Париже всюду «салаты с молодой зеленью», а тут — стейки из лосося, лосось под горчичным соусом. Но модный квартал, как ни парадоксально, называется «Мясной рынок».
Клубы в Meatpacking District вполне соответствуют его названию: это и впрямь сущие мясные лавки. Модели пляшут, как куски говядины на крючьях. Я спрашиваю у накокаиненного по уши ньюйоркца, где он отдыхает от этого сумасшедшего дома. Он отвечает — на Ибице. Честное слово, некоторые ньюйоркцы неизлечимы. Их невозможно спасти от их апокалипсиса. Красота упертости.
Вышибала в «Cielo» на вид не слишком open-minded.109

— Are U on the list? Вы в списках?

— Э-э… yeah, конечно…

— Ваше имя, сэр?



— My name is Oussama.110 Усама Бен Гребаный Ладен, ОК?

Когда отпускаешь подобные шуточки эдакой роже, надо уметь быстро бегать.
Чтобы писатель боялся книги, которую пишет, — такое нечасто встретишь.
В «Taj» я любуюсь длинноволосой блондинкой в черном — высокой, печальной и окруженной братьями. Сам не знаю, как я с ней заговорил. Может, пролил на нее свой стакан, потому что меня толкнул молодой расхристанный француз. Я прошу прощения и вытираю яблочный мартини на ее белых грудях. Тут-то она говорит, что ее телохранители начистят мне морду. Я прошу их урезонить. Она смеется и представляет мне двух своих гигантов-братьев. Я замечаю, что ногти у нее накрашены в цвет ее жвачки. Я спрашиваю, куда она потом. Когда ты — незнакомец в далеком городе, надо этим пользоваться и идти напролом. Она говорит, что они едут в «Лотос». Потом исчезает в толпе. Я беру такси и жду ее в «Лотосе». Час спустя, когда приезжает она со своими церберами, мне уже море по колено. Она узнает меня и улыбается. Чтобы понравиться американке, нужно показать, что ты настойчив. Все ее жесты прелестны. Похоже, ей небезразлично мое присутствие, но смущают охранники-братья. Она подходит и заговаривает со мной, тронув за локоть. Я говорю, что всю жизнь мечтал заделать детей фотомодели. Она спрашивает, не француз ли я. Я изображаю испанца. Она смеется звонким, хрустальным смехом. Я беру ей стакан, она выпивает его залпом. Нью-йоркские женщины сделаны из очень крепкого хрусталя. Она первая наклоняется к моим губам. Она целует меня, язык у нее холодный и мокрый от льда. Ее шея пахнет мылом. Я все беспокоился, сможет ли мой член сегодня прийти в рабочее состояние, но все в порядке, у меня тут же встает. Я спрашиваю, как ее зовут. Она отвечает — Кэндейси. Я спрашиваю, где я мог видеть ее раньше. Она отвечает: на плакатах «Victoria's Secret». Она спрашивает, чем я занимаюсь. Нью-йоркские женщины часто задают этот вопрос, а потом прикидывают в уме вашу зарплату. Я говорю, что пишу роман о «Windows on the World». Ее лицо каменеет. Как будто я огрел ее дубиной. Она говорит, что ей надо на минутку отойти, она сейчас вернется. Она так и не вернулась.
9 час. 47 мин
A hundred times I have thought:

New York is a catastrophe,

And fifty times:

It is a beautiful catastrophe.111

Ле Корбюзье
А вы знаете, что Вавилонских башен было две? Археологи не оставили на этот счет никаких сомнений. В Борсиппе, около одного из рукавов Евфрата, в нескольких километрах к югу от Вавилона до сих пор высятся развалины Зиккурата, храма, который, согласно местной традиции, и мусульманской и христианской, был первой Вавилонской башней (Домом семи связующих неба и земли). Эти руины даже и сейчас имеют высоту 47 метров и обломок стены на вершине. Как гласит местная легенда, Бог, в наказание богохульникам, наслал на башню комету, которая врезалась в ее вершину и вызвала пожар, следы которого и по сей день хранят почерневшие плитки (можете проверить на месте).

Но была и вторая башня, чуть севернее. Вторую башню, возведенную в Вавилоне, разрушили ход веков и череда нашествий. Сейчас от нее остались лишь следы фундамента, но, согласно Геродоту (V век до н. э.), который утверждает, что поднимался по ее ступеням, в ней было 7 этажей и 91 метр высоты.

Жили-были две Вавилонские башни-близнецы… в Ираке.
9 час. 48 мин
Арт Шпигельман нашел точное слово: он сказал, что ньюйоркцы обращали лица к Всемирному торговому центру, словно к Мекке. Может, эти башни заполняли какую-то духовную пустоту? На этих двух ногах покоился американский миф. Трудно даже вообразить, что такое был Всемирный торговый центр на закате дня: две светящиеся колонны, а если подойти поближе, тысячи желтых квадратиков, горящие окна мелких контор, гигантская шахматная доска из гладкого стекла; внутри тысячи марионеток снимали телефонную трубку, набирали что-то в текстовых редакторах, ходили взад-вперед со стаканом кока-колы без кофеина в руках, перебирали страшно важные бумаги, рассылали эпохальные e-mail’ы по всему миру; тысячи огней в темноте, сияющий муравейник, атомная станция, с которой все начиналось и которой все кончалось, маяк непобедимого мира, меч, рассекающий облака, — он давал опору ньюйоркцам, когда день угасал, небо багровело и они чувствовали, что на душе у них неспокойно.
9 час. 49 мин
Те немногие, кто еще жив в «Windows», начинают петь «God bless America» Ирвинга Берлина (1939):
While the storm clouds gather far across the sea,

Let us swear allegiance to a land that's free,

Let us all be grateful for a land so fair

As we raise our voices in a solemn prayer…

Когда вдали над морем собираются грозовые тучи,

Поклянемся в верности стране что свободна,

Исполнимся благодарности к стране столь справедливой,

Возвысив голос в торжественной молитве…
(Эту главу понимать буквально.)
9 час. 50 мин
Что изменилось по сравнению в 80-ми годами: тогда ньюйоркцы говорили «Hi», а теперь — «Hey, what's up?».112 В их манере здороваться поубавилось деликатности, зато добавилось удивление. «Hi» вспоминается как улыбчивый, учтивый привет, радость от встречи. «Неу» после катастрофы звучит иначе. В нем мне слышится: «Гляди-ка! а ты чего тут делаешь? ты еще живой? браво». Но, наверно, это опять моя паранойя. Я кружу между билдингами, словно стервятник в поисках падали. Я хожу по вертикальным улицам, вдыхая запах свежего горя. Писатель — это шакал, койот, гиена. Ну дайте же дозу отчаяния, я ищу трагедию, у вас не найдется под рукой небольшого зверства? Я жую жвачку и скорбь сирот.
Некоторые критики называют кино окном в мир. Другие говорят то же самое о романе. Искусство — это window on the world. Как дымчатые стекла стеклянных башен, в которых я вижу свое отражение: длинный сутулый силуэт в черном пальто, журавль в очках, меряющий тротуар широкими шагами. Я пытаюсь убежать от этой картины, ускоряю шаг, но она гонится за мной, словно хищная птица. Я пишу автобиографический роман не для того, чтобы сбросить с себя покровы, но чтобы скрыться. Роман — это зеркало без амальгамы: я прячусь за ним, чтобы видеть все, а меня чтобы не видел никто. Зеркало, в которое я смотрюсь, я в конце концов протягиваю другим.

Когда не можешь ответить на вопрос «Почему?», надо хотя бы попробовать ответить на вопрос «Как?».

Грусть не мешает богатым пожилым дамам по-прежнему выгуливать маленьких собачек на Мэдисон-авеню, а подпольным торговцам — выставлять на тротуаре фальшивые сумки от Гуччи, в двух шагах от настоящего магазина Гуччи. По-прежнему существуют вернисажи, где все до единого одеты в черное, существуют заведения, куда пускают по списку, и отели, где все прекрасно — и обстановка, и клиенты. Я все так же хочу повернуть время вспять: в 9.50 я вхожу в дом № 95 по Уолл-стрит посмотреть, проснутся ли во мне прустовские воспоминания при виде здания, где я работал в 80-х. На стене холла по-прежнему висит логотип «Креди Лионнэ», но администратор объясняет, что French Bank уже давно переехал из центра города. Как за десять секунд перейти от Пруста к Модиано? Брошенное помещение. Подозрительный взгляд консьержа. Молчаливые охранники. Загадочные бизнесмены. Память пуста. Неужели я действительно проводил здесь целые дни? Я жду напрасно, из глубин ничего не всплывает.

— Sir, you can't stay here.113



Ко мне медленно приближается плечистый коротышка в униформе.

— But I worked here a long time ago…114



Я говорю с испанским акцентом, но делать нечего. Я выброшен из прошлого. Мое прошлое меня не хочет. Мое прошлое отправляет меня за Revolving Door.115 И я вынужден снова повернуться к нему спиной.
9 час. 51 мин

Wild116 Trade Center
Кэт Стивенс пел: «Ooh baby baby it's a wild world».117 У меня были все его пластинки. Кэт Стивенс был моим кумиром, наряду с Нилом Янгом и Джеймсом Тейлором. Написать столько потрясающих песен, тонких, хрустальных, драгоценных миниатюр! Музыка к «Гарольду и Мод». Единственно верные слова и рвущие душу мелодии, лиричные, но очень простые. Словно этого автора-композитора-исполнителя коснулось нечто большее, чем он сам, словно ему открылся доступ к высшей силе. «Когда я был сам по себе, — заявил он, — и песни приходили сами по себе».
Times leaves you nothing

Nothing at all
(«Time», 1970)

Oh mama mama see me, I'm a pop star

Oh mama mama see me on the TV
(«Pop Star», 1970)

Trouble oh trouble set me free
(«Trouble», 1970)
Главная тема Кэта Стивенса — потеря невинности. Начало «Where do the children play?»118 в 9 час. 51 мин. отзывается странным эхом:
Well I think it's fine building jumbo planes…

Will you tell us when to live

Will you tell us when to die?
По «Morning Has Broken», «Home in the Sky» и еще одной, более старой песне, «The View from the Top Can Be oh so Very Lovely»119 (1967), я бы мог составить целый цитатник предсказаний катастрофы.

Кэт Стивенс обладал простотой истинного поэта, но для меня он воплощал нечто большее. Он был мой брат по одиночеству, мой друг, мой спутник. Я часами сидел босиком на кровати в своей комнате в Техасе, разглядывая конверты его пластинок. От резкого звука его гитары в душе воцарялся покой. В то время конверты пластинок были размером в двенадцать дюймов. Сменив винил на CD, музыка превратилась в «индустрию дисков». Это был ее месседж: музыку больше нельзя созерцать, ее можно только потреблять в пластмассовых коробочках. Я мог бы часами рассказывать вам о плачущей урне. На альбоме «Mona Bone Jakon» изображена серая урна, роняющая слезу. Может, вы знаете более точную метафору нашего времени? Мы создали мир рыдающих «garbage cans».120 Еще я любил их странные названия: «Tea for the Tillerman», «Teaser and the Firecat» и витиеватые надписи на манер Элтона Джона. И роскошные (журнал «Rolling Stone» писал: «пышные») аранжировки. Скрипки в «Lilywhite» (1970) — самый красивый понт в поп-музыке со времен «Stand by Me» Бена И. Кинга.

Кэт Стивенс попытался что-то сказать, а потом исчез
You may still be here tomorrow

But your dreams may not
(«Father and Son», 1970)
Все свои шедевры он написал за один год, с января по июль 1970 года, в возрасте двадцати двух лет, когда лежал в больнице и чуть не умер от туберкулеза. Болезнь романтиков: последствия недолеченного кашля, злоупотребления наркотиками и алкоголем и бессонных ночей с девицами. Именно в больнице Кэт Стивенс отпустил бороду.

23 декабря 1977 года, после того как его альбомы разошлись сорокамиллионным тиражом, причем семь из них на протяжении 70-х годов входили в десятку лучших, Кэт Стивенс исчез. Король свинга шестидесятых, застенчивый человек, который выходил из «роллс-ройса» под крики фанатов, скандировавших его имя, перемежал записи и турне, вел жизнь рок-звезды с кайфом и сексом в роскошных отелях, единственный англичанин после «Битлз», ставший звездой в Америке, певец, сделавший на два вечера подряд аншлаг в «Мэдисон-сквер-гарден» (зрители аплодировали стоя по ходу песен), — Кэт Стивенс в 1977 году обращается в ислам. Коран подарил ему брат. Он посещает мечеть в Иерусалиме. 4 июля 1978 года он меняет свое имя на Юсуф Ислам. Ему тридцать один год. Ни одна звезда его величины не уходила так внезапно. Он продает на аукционе свой белый рояль, свои золотые диски и раздает деньги благотворительным организациям. Объявляет, что отныне будет писать, только чтобы донести послание Магомета. Когда аятолла Хомейни приговаривает Салмана Рушди к смерти, Юсуф Ислам заявляет по британскому телевидению, что «только смерть может быть карой за святотатство». Это все тот же человек, автор «Peace Train». Он носит тюрбан, длинную бороду, туфли без задника и традиционное арабское платье. Финансирует медресе, которое открыл в окрестностях Лондона. Считает, что «в исламе нашел спасение».
Наверно, мне тоже надо было перейти в ислам, как Кэт Стивенс или Кассиус Клей. Я бы забыл Картью Йорстона. Взял бы себе арабское имя: Шафик Абдулла. Я бы окрестил Джерри и Дэвида Мухаммедом и Али. Я бы перестал есть бекон.

Ooh baby baby it's a wild world.
Аллах, обещаю вам,

Если нам повезет,

Мы перейдем в ислам.

9 час. 52 мин
Ко мне возвращаются обрывки Америки. В десять лет я заснял Всемирный торговый центр на кинокамеру: отец подарил мне 8-миллиметровку. Мы добирались до башен на такси. Здания вокруг образовывали коридор, это было вроде спуска по горной реке на дне каньона. Я был не в городе, я был на дне пропасти. В билдингах отражались билдинги напротив, в которых отражались билдинги напротив. Моя крошечная фигурка множилась, как в зеркальном лабиринте в Ботаническом саду. Очутившись на эспланаде, я принял свое первое операторское решение: снял одну из башен снизу вверх. В этом ракурсе башня казалась шоссе, уходящим в небо. Ее полосы были как белая разметка, сплошные осевые, за пересечение которых штрафуют водителей. Я не мог снимать долго: в отличие от видео, 8-миллиметровые фильмы длились только три минуты, и главное было не ошибиться: переснять невозможно, ошибка непоправима. Мне пришлось сделать общий план первой башни Всемирного торгового центра, потом второй, потом снова вернуться к первой. Из-за моего дурацкого ракурса снизу вверх кружилась голова, я чуть не грохнулся, так отклонился назад. Тогда-то я в первый раз заметил, что смотреть вверх, когда ты очень низко, так же страшно, как смотреть вниз, когда ты очень высоко. Сокрушительные размеры этих мастодонтов дали мне первое наглядное представление о метафизике; уроки катехизиса в школе Боссюэ были не столь экзотическими. Я чувствовал себя ошеломленным, а главное, физически подавленным двумя бетонными колоссами. В мире было нечто сильнее нас. Сила, вдохновившая создателей этих конструкций, не могла принадлежать человеку. И, однако, архитектор рассчитал расстояние между соседними колоннами точно по ширине плеч моего отца. Несмотря на колоссальные размеры башен, в них было что-то органическое. Эта штука была сильнее нас, и все-таки была нами. Теплый летний ветер кружил по площади, унося жирный запах хот-догов со сладкой горчицей. Я тоже кружил по площади: снял туристов, гуляющих по гранитным плитам, брата Шарля, мальчишек, гонявших на роликах, танцовщика, изображавшего робота. Но я не мог оторваться от башен, две эти опоры небесного свода буквально притягивали мою камеру. Казалось, башни соприкасаются у нас над головами, изгибаясь, как триумфальная арка, как перевернутое V. Их разделяла только жалкая, робкая полоска неба. Надо было абсолютно свихнуться, чтобы выстроить эдакое чудище, — или иметь душу ребенка, или и то и другое вместе. Я удивлялся прохожим, спешившим по своим делам и даже не понимавшим, что бегут между ног великана. Они подвесили у себя над головой опасную игрушку.
9 час. 53 мин
Лучше бы Манхэттен оставили индейцам. Дата ошибки — 1626 год, когда Питер Минуит выбросил псу под хвост 24 доллара. Им бы поостеречься человека с подобной фамилией: полночь — время преступлений.121 Питер Минуит был страшно горд, что надул алгонкинов, всучив им стеклянные бусы в обмен на их остров. Но на самом деле это индейцы обманули бледнолицых. Стеклянные бусины стали зернами: они посадили их в землю, и из них вырос прозрачный город, куда менее прочный, чем вигвам.
9 час. 54 мин
Мне осточертело писать безысходные романы. Осточертели бесплодные постэкзистенциалистские метания. Осточертело быть ловцом во ржи, который никого не может поймать. Я ищу утопию будущего.
Чем больше я думаю, тем больше уверен: террористы выбрали не ту мишень. Почему они не атаковали здания ООН на Первой авеню, между 42-й и 48-й стрит? Потому что это международная зона? А ведь эта Организация провалила свою миссию. На самом деле это на ней лежит ответственность за войны, несправедливость, конфликты, на ней! Заверять государства, что существует правосудие, и ни разу его не применить! Вот и наслали бы на этот бардак все свои «боинги»! Миру нужно действующее правительство, международная армия, которая бы навела в нем порядок. Голубые каски в Югославии? Просто безоружные солдаты, которым платят за то, чтобы они созерцали массовые убийства и никак не реагировали. Объединенные Нации дискредитировали себя, уже когда назначили Ливию главой Комиссии по правам человека. Надо реформировать эту бюрократическую, склеротическую, коррумпированную и бессильную организацию! ООН возникла на обломках Лиги Наций; что создадим мы на обломках ООН? Почему бы не построить планетарную демократию, лозунг которой провозглашал еще Гарри Дэвис, основавший в 1948 году (при поддержке Альбера Камю, Андре Бретона, Альберта Эйнштейна) Движение граждан мира? Единственное спасение от ужасов терроризма и нынешней экологической катастрофы — это Всемирная республика под контролем Международного парламента, избранного общим голосованием. Я мечтаю уничтожить нации. Я хочу, чтобы у меня не было страны. Джон Леннон пел: «Imagine there's no countries». He за это ли Нью-Йорк его убил?
В саду скульптур ООН я фотографирую статую святого Георгия, поражающего дракона, удивительно похожего на фюзеляж самолета. Ее плохо видно: мешает множество грузовиков с телетехникой. Массивная скульптура под названием «Добро побеждает зло» («Good defeats evil») была подарена ООН Советским Союзом в 1990 году. Она изготовлена из остатков двух космических ракет — советской и американской. «Good defeats evil»: эта битва разворачивается ежедневно в каждом из нас, а теперь и в мире. Здесь, в этом квадратном здании, члены Совета Безопасности будут сегодня голосовать резолюцию о войне в Ираке. Вчера вечером, на пресс-конференции, президент Буш сказал дивную фразу:

— После Одиннадцатого сентября наша страна — это поле битвы («Our home is a battlefield»)


Каталог: book
book -> А. Д. Сахаров размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе
book -> Боль в спине
book -> Жизнь Александра Флеминга Андре Моруа
book -> Инэса Ципоркина 4 группы крови – 4 суперэффективные диеты
book -> Антон Николаевич Кошелев Синдром «белого воротничка» или Профилактика «профессионального выгорания»
book -> Психологическая диагностика Под редакцией М. К. Акимовой
book -> Учебное пособие. М.: Издательство Московского университета, 1985
book -> Государев Н. А. Психодиагностика. Методологии и методики исследования психологических типов
book -> Елена Петровна Гора учебное пособие
book -> Руководство для самостоятельной работы студентов Казань 2006 ббк 52. Составитель


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16




База данных защищена авторским правом ©zodorov.ru 2020
обратиться к администрации

    Главная страница