Никонов Александр Петрович Формула бессмертия. На пути к неизбежному



страница20/21
Дата30.04.2016
Размер7.1 Mb.
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21
Глава 4
Свет в конце тоналя


Мне приснилась квантовая нелокальность… Уже исходя из этого вы можете заключить, что приличной истории мне показано не было, а были сплошной сумбур и расстройство. Не могу даже сказать, почему я вдруг решил, что сон именно о ней — о квантовой нелокальности. Наверное, потому, что я долгое время думал обо всем этом накануне. …Ах, да! Вы же не знаете, что такое «квантовая нелокальность». Щас поправим… В те далекие годы, когда копенгагенская интерпретация еще агукала в физической колыбели, наивный физический реализм оную колыбель активно раскачивал, мощно сюсюкая и даже не подозревая, что младенец вырастет и задушит его своими инфернальными лапами. Потом спохватились. Эйнштейн, Планк, Гейзенберг и другие родители-дедушки-бабушки ворочающегося в колыбели чудовища пытались его вылечить и придать ему нормальную человеческую форму. Но им это никак не удавалось. И ясно, почему. Ребята, на которых еще дышал XIX век, хотели, чтобы микромир был интуитивно понимаем, как интуитивно понимаем макромир — мир твердых тел, паровозов и аэропланов, обладающих размерами и массой. Но с чего бы? Ведь я уже объяснял, что понимаемость макромира — иллюзия. Чисто животный эффект, основанный на ощущениях, которые дарят нам наши животные органы чувств. Мы чувствуем, что есть твердость и упругость, видим узкий диапазон электромагнитного излучения, непосредственно воспринимаем звуковые волны и текстуру поверхности. Из этих элементов и складывается иллюзия «понимания», точнее, те наглядные физические модели, которые стоят за формулами и которые физики горазды придумывать. Но в микромире этой животной наглядности нет. Потому что там не действуют «законы твердых тел», на которые заточены наши чувства. Поскольку никаких твердых тел там вообще нет. В микромире нет вещей, там есть только поля и волны. Мы, в сущности, тоже состоим из эфемерных полей и волн. А то, что мы воспринимаем их как «вещи» — во всей материальной твердости, весомости и размерности, — есть лишь эффект восприятия, не более. Мы привыкли к массивности, но в микромире масса — не «мера всех вещей», а всего лишь одно из свойств частицы — такое же загадочное, как и все прочие. Ее может у частицы вообще не быть! Скорость в этом странном мире вполне может стать массой, а элементарные частицы, если по ним хорошенько ударить, не разваливаются на составляющие, как будильник на шестеренки под ударом кувалды, а превращаются в сонмища других элементарных частиц, используя для этого превращения энергию удара, поскольку в микромире энергия эквивалентна массе… Пытаясь доказать внутреннюю противоречивость квантовой механики и свести ее к классической физике, Эйнштейн придумал мысленный эксперимент, краткую суть которого я вам сейчас объясню. Допустим, у нас есть частица с нулевым спином. Спин, напомню, есть некое свойство частицы, характеризующее меру ее вращения вокруг собственной оси, упрощенно говоря… Так вот, есть частица с нулевым спином, и она распадается на две частицы. По закону сохранения общий спин должен остаться равным нулю, поэтому у одного кванта он + Л, а у другого — Л. В таких случаях говорят, что свойства квантов связаны. Далее частицы-кванты разлетаются прочь. Одна влево, другая вправо. На миллионы километров, если хотите. Мы не знаем, у какой частицы какой спин. Но можем померить и узнать. Если, внушал Эйнштейн Бору, свойство у частицы появляется только после измерения, как вы утверждаете, то выходит странная вещь. Мы меряем спин у одной частицы. Допустим, он оказался равен минус одна вторая. И это значит, что мы автоматически узнали спин второй частицы — плюс одна вторая! То есть получается, что у второй частицы, которая успела улететь на миллион километров, в то же мгновение появилось свойство! Откуда она узнала об измерении? Еще раз. До измерения свойства нет, состояние частицы описывается всей палитрой возможных свойств. Реальное свойство появляется только после измерения. Но мерили-то мы одну частицу, а свойство появилось у двух! Что вы на это скажете, господин Бор? Как за миллионы или миллиарды километров частица узнала, что над ее напарницей произведено насильственное измерение? Скоростей выше скорости света не существует. Значит, узнать мгновенно она не могла. То есть квантовая механика не верна, господин Бор! Точнее, неполна. В те времена поставить подобный эксперимент и проверить утверждение Эйнштейна было невозможно. Эксперимент провели только в конце XX века. И обнаружили, что свойство действительно передается мгновенно. То есть при измерении одной частицы из связанной пары у второй, где бы она ни находилась — хоть на другом краю Вселенной, — в то же мгновение появляется связанное свойство. Феномен назвали квантовой нелокальностью и объяснили так. Никакой сигнал действительно не может передаваться со скоростями выше скорости света. То есть никакую информацию передать таким образом нельзя. Но свойство частицы не есть информация. Мы же не знаем, каков будет результат измерения — плюсовой спин у измеряемой частицы или минусовой! Поэтому никакой канал связи с помощью эффекта квантовой нелокальности соорудить принципиально невозможно. А загадочная пара связанных частиц является одним квантовым объектом, просто разнесенным в разные углы Вселенной. Для такого единого объекта времени и пространства как бы не существует. Поэтому при воздействии он меняется целиком и весь. Некоторые приближенные к науке люди, узнав из популярной прессы про существование квантовой нелокальности, предположили, что именно этим свойством объясняется феномен телепатии. Мол, когерентность настройки двух мозгов позволяет им вот так вот мгновенно обмениваться, бла-бла-бла… Но пока это все остается на уровне околонаучных разговоров, поскольку совершенно непонятен механизм квантового запутывания двух макрообъектов, каковыми являются мозги. Кроме того, с помощью квантовой телепортации нельзя передавать информацию — какая уж тут телепатия! Единственная лазейка, которую я вижу, — это не признавать информацией настроения и смутные ощущения тревоги или печали. Тревожность — это просто мгновенное «свойство» мозга. Если нам неизвестна причина тревоги, будем считать, что никакой информации мы не получили. Просто у нас вдруг появилось это «свойство». Встревожилась мать. А потом оказалось, что сын в это время попал в аварию… Так пойдет? Мир квантовой физики вообще очень странен. Сейчас физики углубились в такие дебри описания основ мира, за которыми не видно уже никаких «реальных» объектов. Если вы поинтересуетесь теорией струн, то увидите, что с точки зрения этой теории, наш мир состоит из «сплошных вибраций» — одномерных коротких струн, которые по разному вибрируют в многомерном пространстве. И эти колебания, в зависимости от их частоты, мы воспринимаем как массу, заряд и другие свойство частиц. Журнал «Scientific American» пишет: «Многие исследователи считают, что на самом глубоком уровне иерархии материи все физические законы объединятся в универсальную математическую структуру». И верно, кроме математики там уже ничего и не останется. Так называемая «теория Е8» описывает все частицы и поля Вселенной как повороты единого геометрического объекта. Чем больше физика проникает в глубины материи, тем больше становится геометрией — наукой об идеальном, которая изучает абстрактные объекты, работающие по придуманным законам. Возникает резонный вопрос: если все физические свойства частиц на более глубоком уровне сводятся к геометрии, если они являются лишь проявлениями разных колебаний, то что же именно колеблется? Этот вопрос наполняет мою душу печалью. Ибо ни я, ни кто другой не даст вам ответа. Поскольку все привычные для нас физические свойства (заряд, масса, спин и проч.) толкуются через геометрические трансформации «сверхэлементарных объектов», описывать которые уже нечем. Конечно, потом придумают какое-нибудь слово, мы к нему привыкнем, так же как привыкли к слову «заряд», и опять возникнет иллюзия понимания. И эта картина мира, состоящего не из вещей, а из вибраций, очень близка к той, которую описывал американскому антропологу старый индеец племени яки, который учил, что все в мире суть вибрирующие эманации. — А вы не читали Кастанеду, Михаил Борисович? — спросил я Менского, ознакомившись с его квантовой теорией сознания. — Нет. А про что там? — Да про вас… Мой сон про нелокальность закончился странно. Последнее, что я помню из всего сумбура квантовых мельтешений и пучков траекторий, это город, залитый солнечным светом. А потом я проснулся. Уже зная, что это был за город. Это был Мехико. Солнце стояло в зените, но в ресторанчике, расположенном на одной из улиц огромного города, держалась приятная полутьма. За столиком в глубине ресторана сидели двое — старик со смуглым лицом и молодой, немного полноватый парень с блокнотом в руках. Именно здесь дон Хуан сообщил антропологу Кастанеде самую, на мой взгляд, важную вещь из всего когда-либо им рассказанного. Сделав заказ официанту, он откинулся на спинку стула и сказал: — Ты на очень примечательном перекрестке, может быть, последнем, и может быть, также самом трудном для понимания. Некоторые из тех вещей, которые я собираюсь рассказать тебе сегодня, наверное, никогда не станут для тебя ясными. Во всяком случае, от них этого и не ожидается. Поэтому не раздражайся и не разочаровывайся. Кастанеда напрягся. — Я собираюсь рассказать тебе о тонале и нагвале, — сказал дон Хуан и внимательно посмотрел в глаза Карлоса. «Это был первый раз за время нашего знакомства, когда он использовал эти два термина, — писал потом Кастанеда. — Я смутно помнил их из антропологической литературы о культурах центральной Мексики. Я знал, что «тональ» (произносится как тох-на’хл) был своего рода охранительным духом, обычно животным, которого ребенок получал при рождении и с которым он был связан глубокими узами до конца своей жизни. «Нагваль» (произносится как нах- уа’хл) — название, дававшееся или животному, в которое маг мог превращаться, или тому магу, который практиковал такие превращения». И, разумеется, эта антропологическая трактовка оказалась неверной. Я позволю себе сейчас довольно пространное цитирование объяснений старика, дабы передать смысл того, что понимала под этими понятиями «параллельная наука» толтеков, и чего Кастанеда, по-моему, так до самой смерти и не понял. А вы теперь, наверное, догадаетесь. «Тональ — это организатор мира. Может быть, лучшим способом описания его монументальной работы будет сказать, что на его плечах покоится задача приведения хаоса мира в порядок. Но будет чрезмерным заявлять, как это делают маги, что все то, что мы знаем как люди, является работой тоналя… Тональ — это все, что мы есть. Все, для чего у нас есть слово, — это тональ. А поскольку тональ является его собственным деянием, тогда все, очевидно, попадает в его границы». Кастанеда слушал, раскрыв рот, силясь понять сказанное. А старик между тем продолжал: «Тональ — это все, что мы знаем. И это включает не только нас как личности, но и все в нашем мире. Можно сказать, что тональ — это все, что встречает глаз. Мы начинаем растить его с момента рождения. В тот момент, когда мы делаем первый вдох воздуха, мы вдыхаем также силу для тоналя. Поэтому правильно сказать, что тональчеловеческого существа интимно связан с его рождением. Ты должен запомнить этот момент. Тональ начинается с рождения и заканчивается со смертью. Тональ — это то, что делает мир. Но тональ создает мир только образно говоря. Он не может создать или изменить ничего, и, тем не менее, он делает мир, потому что его функция состоит в том, чтобы судить, свидетельствовать и оценивать. Я говорю, что тональ делает мир, потому что он свидетельствует и оценивает его согласно своим законам. Очень странным образом тональ является творцом, который не творит ни единой вещи. Другими словами, тональ создает законы, по которым он воспринимает мир, так что, образно говоря, он творит мир». Путано? Ничего, сейчас забрезжит. Следите за тем, что делает старик. «Тональ — это остров, — продолжал он… — Лучший способ описать его, это сказать, что тональ — вот это. Он очертил рукой середину стола. — И на этом острове мы имеем все. Этот остров — фактически мир. Есть личные тонали для каждого из нас, и есть коллективный тональ для всех нас в любое данное время, который мы можем назвать тоналем времени. Он показал на ряд столов в ресторане. — Взгляни, каждый стол имеет одни и те же очертания. Определенные предметы есть на каждом из них. Индивидуально они, однако, отличаются один от другого. За одними столами больше людей, чем за другими, на них разная пища, разная посуда, различная атмосфера, однако мы должны согласиться, что все столы в ресторане очень похожи. Та же самая вещь происходит с тоналем. Мы можем сказать, что тональ времени — это то, что делает нас похожими. Точно так же, как все столы в этом ресторане похожи. Каждый стол, тем не менее, это индивидуальный случай, точно так же, как личный тональ каждого из нас. Однако следует иметь в виду тот важный момент, что все, что мы знаем о нас самих и о нашем мире, находится на острове тоналя. Понимаешь, о чем я говорю? — Если тональ — это все, что мы знаем о нас и нашем мире, что же такое нагваль?» — спросил антрополог. Он задал правильный вопрос. Но смысла в ответе не уловил: «— Нагваль — это та часть нас, с которой мы вообще не имеем никакого дела. — Прости, я не понял. — Нагваль — это та часть нас, для которой нет никакого описания. Нет слов, нет названий, нет чувств, нет знания. — Но это противоречие, дон Хуан. По моему мнению, если это не может быть почувствовано, описано или названо, то оно не может существовать. — Это противоречие только по твоему мнению… — Не говоришь ли ты, что нагваль — это ум? — Нет, ум — это предмет на столе, ум — это часть тоналя. Скажем так, что ум — это чилийский соус. Он взял бутылку соуса и поставил ее передо мной. — Может, нагваль — душа? — Нет, душа тоже на столе. Скажем, душа — это пепельница. — Может, это мысли людей? — Нет, мысли тоже на столе. Мысли — как столовое серебро. Он взял вилку и положил ее рядом с чилийским соусом и пепельницей. — Может быть, это состояние блаженства, неба? — И не это тоже. Это, чем бы оно ни было, есть часть тоналя. Это, скажем, бумажная салфетка. Я продолжал перечислять возможные способы описания того, о чем он говорит: чистый интеллект, психика, энергия, здоровье, бессмертие. Для всего, что я называл, он находил предмет на столе и ставил его передо мной, пока все предметы на столе не были собраны в одну кучу. — Может быть, нагваль — высшее существо, всемогущий бог? — спросил я. — Нет, бог тоже на столе. Скажем так, что бог — это скатерть. Он сделал шутливый жест для того, чтобы скомкать ее и положить с другими предметами передо мной. — Но получается, ты говоришь, что бога не существует? — Нет, я не сказал этого. Все, что я сказал, так это что нагваль — не бог, потому что бог является предметом нашего личного тоналя и тоналя времени. Тональ является, как я уже сказал, всем тем, из чего, мы думаем, состоит мир, включая бога, конечно. Бог не более важен, чем что-либо другое, будучи тоналем нашего времени. — В моем понимании, дон Хуан, бог — это все. Разве мы не говорим об одной и той же вещи? — Нет, бог — это только все то, о чем мы можем думать, поэтому, правильно говоря, он только другой предмет на этом острове. Бога нельзя посмотреть по собственному желанию, о нем можно только говорить. Нагваль же… Можно быть его свидетелем, но о нем нельзя поговорить. — Если нагваль не является ни одной из тех вещей, которые я перечислил, то, может быть, ты сможешь рассказать мне о его местоположении. Где он? Дон Хуан сделал широкий жест и показал на область за границами стола. Он провел рукой, как если бы ее тыльной стороной очищал воображаемую поверхность, которая продолжалась за краями стола. — Нагваль там, — сказал он. — Там, вокруг острова». Кастанеда, не знакомый ни с квантовой механикой, ни с Менским, ни с этой книгой, силился понять, о чем идет речь. А старик продолжал: «— В момент рождения и некоторое время спустя мы целиком являемся нагвалем… Затем тональ начинает развиваться и становится совершенно необходимым для нашего функционирования. Настолько необходимым, что он замутняет сияние нагваля. Он захлестывает его… Мы странные животные, говорю тебе!» Скрипнув извилинами, антрополог сделал еще одну попытку проникновения в смысл: «— Может быть, мы пришли бы к лучшему пониманию, если я бы спросил, что особенного можно найти за границами острова? — Нет способа ответить на это. Если я скажу «ничего», я только сделаю нагваль частью тоналя. Все, что я могу сказать, так это то, что за границами острова находится нагваль». Вы, надеюсь, уже поняли, что суть философии и мировоззрения толтеков ничуть не отличается от многомировой интерпретации Эверетта, усиленной постулатом Менского о тождественности сознания и редукции. Тональ — это все, что есть вокруг нас. Точнее, все то, что мы можем описать словами. Все, что мы видим, слышим, любим и ненавидим. Все, что мы относим к нашему миру и называем реальностью. Включая мифологического Бога и мифологическую Бабу-ягу. У каждого из нас свой тональ, свое отражение мира. Но есть и согласованное отражение, общее для всех тех, кто присутствует в нашем тонале. Этот согласованный мир — тональ нашего времени — является миром классической физики. А нагваль — квантовый мир, в котором происходит все сразу, реализуются все возможности. Он непредставим, поскольку все наши представления — порождения редукции, то есть тоналя. Иными словами, они классичны. Все, что мы представляем и о чем можем осмысленно говорить, — это о предметах и явлениях нашего тоналя. Не зря дон Хуан говорил так и не понявшему, в чем суть, Кастанеде, что «человеческий разум обладает уникальной способностью фиксировать эманации» Вселенной. Я перевожу это на нормальный язык как способность сознания к редукции волновой функции, то есть к одностороннему видению. А как еще после ознакомления с работами Менского понять фразу дона Хуана, что «сознание настроено так, что рассматривает все только с одной стороны». «Таков мир нагваля — ничего реального в нем не существует», — объяснял европейцу индеец. Действительно, реальности в том смысле, в котором ее привыкли понимать физики за столетия развития науки, в квантовом мире не существует. Эта привычная реальность оказалась неотделимой от внутренней реальности наблюдателя, поскольку мы имеем дело только с воспринимаемым миром. Наше сознание — это тональ. То есть наш мир, создаваемый сознанием. Ощущаемый и воспринимаемый мир. Наша перманентная редукция. Этот мир создается и поддерживается постоянным внутренним монологом, перманентным контролем и ежесекундной перепроверкой и подтверждением. Однажды дон Хуан сказал Кастанеде: «Ты заболел, потому что не смог удерживать свой мир». Эта фраза верна и с точки зрения толтекской парадигмы, и с точки зрения обычной западной психологии. Но если мы выключим сознание, если мы сломаем предохранители, если вырубим лес того мира, который прорастал в нас с самого младенчества, и окажемся на поляне безмыслия и отсутствия реакций… мы погрузимся в нагваль. Где все возможно. Где реализуются все квантовые вероятности. Где нет редукции. И определенности. Определенность — это и есть наш выбор. Наша свобода выбора и одновременно несвобода, поскольку мы живем в том тонале, к которому приучены с детства. В котором вода мокрая, солнце встает на востоке, а люди смертны. Мы не можем сломать мир, который из нас состоит. Но иногда можем его поменять. В этом слабость и сила. В этом плюс и минус. Редукция волновой функции — это определенность, которая превращает возможность того или иного исхода в единственную и необратимую неизбежность. Но она происходит лишь в сознании. Именно она делает эфемерный мир вибраций миром конкретных вещей и твердых предметов, на которые можно опереться. Об этом говорит и старый индеец: — Неважно, положительно или отрицательно было значение восприятия Вселенной как мира конкретных твердых объектов, но нашим предкам этот режим восприятия был жизненно необходим, — сказал он. — В течение множества веков мы воспринимали мир именно таким, и теперь в результате вынуждены верить, что именно таковым он и является, — миром, состоящим из обособленных конкретных предметов. — Я не могу представить себе мир другим, дон Хуан, — пожаловался я. — Для меня он rhp всякого сомнения, — мир конкретных твердых объектов. Тем более, что доказать это ничего не стоит — достаточно один раз врезаться лбом в какой-нибудь из них. — Ну разумеется, мир вполне предметен. Мы против этого и не возражаем. — О чем же тогда ты говоришь? — О том, что в первую очередь мир является миром энергии и лишь потом — миром объектов. Однако если мы не начнем с предпосылки, гласящей, что мир — это энергия, мы никогда не обретем способности непосредственного восприятия энергии. Нас неизменно будет останавливать только что отмеченная тобою физическая очевидность «твердости» составляющих мир объектов». «Аргументы эти были для меня загадочными, — писал потом Кастанеда. — В то время мой разум просто отказывался принимать к рассмотрению какие бы то ни было пути понимания мира, кроме традиционно привычного. Утверждения дона Хуана выглядели в моих глазах неким подобием диковинных теорем, которые я не мог ни принять, ни отвергнуть. — Наш способ восприятия — это способ, свойственный хищнику, — однажды сказал мне дон Хуан. — Очень эффективный метод оценки и классификации добычи и степени опасности. Но это не единственный доступный способ воспринимать». Тональ — это наша клетка. Клетка верований и запретов. Тональ связывает руки, но и охраняет, являясь лучшим стражем нашей целостности. Если в вашем тонале нет колдовства, вам не страшен никакой ритуал вуду, якобы способный убить вас дистанционно. Вы только посмеетесь над примитивными дикарями. А вот туземец, которому колдун сказал, что он умрет, вскоре умрет. Потому что верит в это. Созданный им мир допускает колдовство. А ваш — лекарственное воздействие и побочные эффекты. Таков мир дона Хуана. Непривычно? Моему западному разуму, как и разуму Кастанеды, тоже непривычна подобная точка зрения, лежащая где-то на грани физики и мистики. Я привык к миру предметного познания и покорения, к миру научного инструментария и воздействия. И если даже допустить, что гипотеза о «квантовом нагвале» верна, возможны два типа отношения к ней. Первый. Весь наш предметный мир — инструментов и лекарств, приборов и ракет — есть всего лишь костыль. А жить нужно без костыля — чисто духовно, постигая все непосредственно! Мы построили для себя тесную ракушку тоналя и боимся высунуть из нее нос. А надо постигать мир напрямую — это гораздо «экологичнее» и «естественнее». И «здоровее», потому что без костыля. Ведь лучше летать самому, чем с «костылем» самолета. Но мне ближе второй тип рассуждений. Он гаков… История уже рассудила, чей способ постижения лучше. Пушки испанского тоналя смели индейский нагваль, о чем дон Хуан не раз говорил Кастанеде: «Наша цивилизация была уничтожена». Оно и понятно: торчащих в трансе легко убивать. Правда, наступление на «цивилизацию нагваля» началось задолго до конкистадоров — ее представителей стали теснить еще во времена внутрииндейских войн. Наш мир — мир опосредованного познания. Если мы и ныряем в нагваль, вытаскивая оттуда какое-то озарение, наподобие таблицы Менделеева, пойманной Дмитрием Ивановичем в состоянии транса (во сне), мы потом его формализуем. Так формализовал свои находки Блюм, так формализовал и поставил их на поток Жерлыгин. Мы не едим руками, как индейцы. Мы едим посредниками — столовыми приборами. Руки при этом остаются чистыми. Наш тональ, который жестко ограничивает нашу подвижность, одновременно является лестницей, по которой мы лезем вверх. Мы строим свой мир, свою вселенную, свою золотую клетку, которая не выпускает птичек на волю, но позволяет им жить дольше и вообще жить. Даже если дон Хуан прав и человек на самом деле представляет собой всего лишь скрутку силовых линий, напоминающих яйцо с торчащим из середины живота пучком световых нитей, что это меняет для нас с вами — двуногих прямоходящих? Можно сесть на корточки и уйти от мира в медитацию, в нагваль, порвать все социальные связи и даже избавиться от привязанности к вещам, как советуют Восток и дон Хуан. Но это не наш путь. Наш путь — вещизм. Вещи и предметы привязывают нас к нашему миру, как привязывают нас к нему наше тело и мозг, которые есть лучший предметный якорь для безмозглой души. Наш выбор — не хаос нагваля, не тысячи переживаемых миров, а один, вполне конкретный. Мы можем стать сверхчеловеками, о которых говорил Ницше устами Заратустры, как желают стать ими маги — в мире личной реальности, сидя в позе лотоса. А можем стать ими в нашей общей реальности — через науку. Мы можем посвятить жизнь трансу — в религиозной надежде сохранить личное осознание после телесной смерти. А можем жить так, как живем. Мы с вами — строители нашего тоналя. Нашего мира. Мира технологической реальности. В этом смысл нашей жизни и нашей смерти. Мы во время жизни ищем свое наилучшее место в будущем великом здании и кирпичиками укладываемся в него после смерти. Мы все строим один и тот же замок. Мы все пишем один и тот же согласованный текст книги бытия. Профессор Назаретян полагал, что смерть, точнее, ее осознание и страх перед мертвыми сделали человека человеком. Похожей точки зрения придерживались «параллельные ученые»: «Дон Хуан всегда утверждал, что единственным средством, сдерживающим наше отчаяние, является осознание нашей смерти… Его идея состояла в том, что осознание нашей смерти является единственной вещью, которая может дать нам силу выдержать тяжесть и боль нашей жизни». Эта поэтика говорит лишь о том, что смертность придает жизни строгость и очерченность. Если о ней помнить, конечно. При этом дон Хуан, как и все прочие маги, стремился к сохранению осознания после смерти, то есть цели имел те же, что современные имморталисты, уповающие в этом смысле на науку. Мы шли параллельными курсами к одной цели. Дошли ли маги, неизвестно. И неизвестно, дойдем ли мы. Но у нас есть результат в виде технологической цивилизации. Винтики которой не бессмертны, но о смерти предпочитают вовсе не думать. По этому поводу дон Хуан как-то заметил: «Мы — существа, направляющиеся к смерти. Мы не бессмертны. Но мы ведем себя так, как если бы были таковыми. Это недостаток, унижающий нас как личности, и когда-нибудь он унизит нас как вид». Но «унижение нас как вида» и даже полный уход с эволюционной арены вовсе не является проигрышем разума как такового — в этом я убежден. «Смена власти» произойдет. Именно в этом и заключается смысл смерти. Даже на протяжении нашей истории несколько раз менялся психотип человека, что и позволяло двигаться вперед. Прежние психотипы смывало, новые занимали их место. Хотя умирать, конечно, неохота. Но можем ли мы стать бессмертными? И кто «мы»? Мыто с вами, читатель, точно нет. Во-первых, потому что не успеем: общий «тональ времени», который мы вместе создаем, до бессмертия еще не дорос. Вавилонская башня прогресса пока не достигла таких небес. Наука еще не доросла, проще говоря. А во-вторых, интуиция подсказывает мне, что достижение индивидуального бессмертия если и возможно, то только за счет большой жертвы, которой окажется то здание, которое мы строим. Оно перестанет расти. И это как минимум. Стоит ли ради частного жертвовать общим? Да и что мы хотим сохранить для вечности в погоне за бессмертием? Эгоистическое сознание? Но ведь то самое сознание, которое каждый из нас столь ценит, является имманентным свойством нашей животной чувственности. Оно слишком телесно. И если из него эту животность выдрать, останется только чистый интеллект, рассудок как счетно-решающий инструмент. Его-то мы можем создать, тут я с Менским и с собой согласен. Мир искусственного интеллекта не будет вкусным, сексуальным и цветным. Но у него есть одно преимущество — он будет. И мы — его корни. Я не знаю, станет ли он в будущем носителем того свойства, которое Менский считает имманентно присущим всей Вселенной, которое «концентрируется» на бионосителе и при этом обладает возможностью проваливаться в другие проекции, — сознанием. В конце концов, если вполне материальный мозг может концентрировать на себе это странное свойство мира или, по Менскому, дает сознанию возможность воспользоваться мозгом для проявления себя, то почему нельзя искусственно создать аналогичную конструкцию — пусть и очень нескоро? Надо только понимать: для того чтобы искусственный интеллект имел сознание и перспективы, должно, на мой взгляд, совпасть несколько условий — внутренних и внешних. Во-первых, по сложности этот искусственный мозг должен быть не проще нашего биомозга. Во-вторых, если прав Пенроуз, он должен быть квантовой машиной, то есть работать по законам квантовой механики и осуществлять некие невычислимые процессы, если таковые существуют. Будущая революция в квантовой физике покажет, что это за процессы и как они связаны с сознанием. И, в-третьих, носители искусственного сознания должны конкурентно взаимодействовать, в противном случае у сознания не будет целеполагания и смысла в существовании. Это стремление к восполнению дефицитности (чего-либо) можно назвать квазиэмоциональностью или стимулированием. Острая необходимость в достижении той или иной цели у нас, биологических объектов, сопровождается (называется, стимулируется) эмоциональностью. Под эмоциями я сейчас имею в виду именно ощущения, а не биохимический механизм их реализации. Механизм может быть разный, но он должен быть. Эмоции настолько тонко вплетены в наше мышление и телесность, что зачастую просто не замечаются. И я считаю, что Самвел Гарибян, раскрывший эмоциональную подоплеку записи информации в мозгу, совершил просто небольшой научный подвиг. Любопытно, что примерно о том же говорил и Виктор Кучеренко, только применительно к аллергии. Для меня сказанное им было новостью: — Аллергия невозможна без эмоциональной составляющей. Она начинается с эмоции. Причем эту эмоцию человек может испытывать на уровне организма, но не понимать умом, что она есть. Такое бывает! Например, можно внушить человеку состояние дикой тревоги или сильнейшее чувство вины. И все тесты показывают: организм испытывает сильное чувство вины. Что объективно проверяется: заполняет человек тесты полтора-два часа — тест Люшера, тесты по психосемантике… Да это и невооруженным глазом видно — он вздыхает часто, меняется поза, мимика, выражение глаз, он ерзает. Но если спрашиваешь клиента, как он себя чувствует, отвечает: «Нормально». Потому что ему не с чем сравнивать. Его только что вывели из транса с этим состоянием, и он воспринимает его как норму. То же самое с состоянием дикого страха — оно может происходить, но не осознаваться. У человека руки трясутся от страха. А спрашиваешь, как он себя чувствует, говорит: «Хорошо». И только когда ему объяснишь, что он испытывал дикий страх, он облегченно вздыхает и понимает: ах, вот почему у меня руки-ноги тряслись. Ему сравнивать было не с чем. Он то состояние воспринимал как норму, как точку отсчета. Корни аллергии здесь. Вы просто не осознаете эмоцию аллергии. Мы затем и ведем сеансы, чтобы человек начал осознавать и чувствовать то, что не осознает и не чувствует в обычном состоянии. Помнится, я даже переспросил, сразу не поняв: — А при чем тут мои эмоции? Как начинается весна, летит пыльца какая-то или еще что-то — и начинается аллергия, как часы. — Пыльца включает эмоцию, которую вы в этом состоянии не можете осознать. Но ее ощущает древняя кора мозга, которая реагирует на запахи, вкус и которая никак не связана Q сознанием! Запахи сильно связаны с эмоциями. Если сначала включить у человека состояние без аллергии — ну, например, поместить его в зиму, а потом в весну, когда у него сопли текут, — и сравнить эти два эмоциональных состояния, то увидишь разницу. А далее работаем с якорями. Если человек может воспроизвести одно состояние и другое, значит, механизм функционирует, клавиша не западает. Нужно просто переключить клавишу с эмоции аллергии на что-то другое. Заякорить на что-то другое. Тем и хорош транс, что он позволяет вызвать в человеке любое эмоциональное состояние, в том числе состояние счастья. И после выхода из транса человек вспоминает это естественное состояние детского счастья и уже может сравнивать. …Иными словами, аллергия — это след давней эмоциональной катастрофы. Так иногда после сильного стресса у человека включается не только аллергия, но и аутоиммунная реакция — например, запускающая диабет первого типа. Иногда эмоции можно «заякорить» на предмет. Однажды доктор Блюм, быстро кинув на меня взгляд, сказал: — Кабаний клык. Если он для вас что-то значит, если на него «наговорил колдун», он обладает для вас силой и может убить. А может вылечить. Но если для вас это просто клык, он для вас безопасен, как любой другой мусор. Я не знаю, можно ли записать на кабаний клык или железное кольцо эмоциональную информацию с точки зрения физики, как песню на магнитную ленту, или это чистая психология, самовнушение. В истории с Жанной я никакого самовнушения не вижу. Но знаю, что, как правило, хватает обычной психологии. Человек ведь эмоционально-думающее создание. Но пока его рассудок — слуга эмоций и животных устремлений. И для того чтобы человека заменить на нечто более совершенное, придется сильно постараться и решить, с чем мы готовы расстаться, а с чем нет. Впрочем, эволюция нас и спрашивать не будет, властно заместив тем, что логически вытечет из нас. Как оно будет выглядеть, я не знаю, — как генетически модернизированные биообъекты на основе ныне существующих или как искусственный интеллект типа квантового суперкомпьютера. Знаю только, что это случится нескоро. Но в любом случае будет необходима сменность объектов или возможность их апгрейда, то есть замены на более навороченные (что, на мой взгляд, не слишком отличается от уничтожения старой личности). У нас сейчас апгрейд осуществляется смертью: создаваемая нами искусственная технологическая среда сама выращивает для себя новые, более продвинутые поколения. Итак, пытаясь выиграть у смерти, мы пока получили мат. И кучу научных загадок. Может быть, у наших потомков будет возможность отыграться в следующей партии, но не уверен. А мы с вами точно умрем. Все люди, про которых написано в этой книге, которые стремились, боялись, создавали и строили, выкладывая рисунок цивилизации своими помыслами, умрут. И вы умрете. И я умру. Но останется текст бытия, написанный нами для других. А смерть… Смерть — это свобода от бесконечных стремлений, наконец-то обретенная тем, кого больше нет.
Каталог: books -> download -> rtf
rtf -> Жизнь Александра Флеминга Андре Моруа
rtf -> Елена Петровна Гора учебное пособие
rtf -> Мифы и реальность
rtf -> Курс лекций по госпитальной терапии, написана доступным языком и будет незаменимым помощником для тех, кто желает быстро подготовиться к экзамену и успешно его сдать. Предназначена для студентов медицинских вузов
rtf -> Александр Лихач За гранью возможного Александр Владимирович Лихач в своей новой книге «За гранью возможного»
rtf -> Как пользоваться домашней аптечкой 4 Назначение гомеопатических препаратов 6 «Число горошин»
rtf -> Татьяна Сергеевна Сорокина История медицины Том I часть Первобытное общество
rtf -> Татьяна Демьяновна Попова книга


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21




База данных защищена авторским правом ©zodorov.ru 2020
обратиться к администрации

    Главная страница