Стихи Веры Полозковой разных лет



Скачать 273.96 Kb.
страница6/14
Дата01.05.2016
Размер273.96 Kb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
      @@@
      Что толку, сердце,
      Что ты умеешь так любить?
      24/10/05
      @@@
      Давай будет так: нас просто разъединят,
      Вот как при междугородних переговорах –
      И я перестану знать, что ты шепчешь над
      Ее правым ухом, гладя пушистый ворох
      Волос ее; слушать радостных чертенят
      Твоих беспокойных мыслей, и каждый шорох
      Вокруг тебя узнавать: вот ключи звенят,
      Вот пальцы ерошат челку, вот ветер в шторах
      Запутался; вот сигнал sms, вот снят
      Блок кнопок; скрипит паркет, но шаги легки,
      Щелчок зажигалки, выдох – и все, гудки.
 
      И я постою в кабине, пока в виске
      Не стихнет пальба невидимых эскадрилий.
      Счастливая, словно старый полковник Фрилей,
      Который и умер – с трубкой в одной руке.
 
      Давай будет так: как будто прошло пять лет,
      И мы обратились в чистеньких и дебелых
      И стали не столь раскатисты в децибелах,
      Но стоим уже по тысяче за билет;
      Работаем, как нормальные пацаны,
      Стрижем как с куста, башке не даем простою –
      И я уже в общем знаю, чего я стою,
      Плевать, что никто не даст мне такой цены.
      Встречаемся, опрокидываем по три
      Чилийского молодого полусухого
      И ты говоришь – горжусь тобой, Полозкова!
      И – нет, ничего не дергается внутри.
 
      - В тот август еще мы пили у парапета,
      И ты в моей куртке - шутим, поем, дымим…
      (Ты вряд ли узнал, что стал с этой ночи где-то
      Героем моих истерик и пантомим);
      Когда-нибудь мы действительно вспомним это –
      И не поверится самим.
 
      Давай чтоб вернули мне озорство и прыть,
      Забрали бы всю сутулость и мягкотелость
      И чтобы меня совсем перестало крыть
      И больше писать стихов тебе не хотелось;
 
      Чтоб я не рыдала каждый припев, сипя,
      Как крашеная певичка из ресторана.
 
      Как славно, что ты сидишь сейчас у экрана
      И думаешь,
      Что читаешь
      Не про себя.
 
 
      1-2-3 ноября 2005 года.
      @@@
      Невероятно, но fuck
      9/11/05
      @@@
      Он вышел и дышит воздухом, просто ради
      Бездомного ноября, что уткнулся где-то
      В колени ему, и девочек в пестрых шапках.
      А я сижу в уголочке на балюстраде
      И сквозь пыльный купол милого факультета
      Виднеются пятки Бога
      В мохнатых тапках.
 
      И нет никого. И так нежило внутри,
      Как будто бы распахнули брюшную полость
      И выстудили, разграбили беззаконно.
      Он стягивает с футболки мой длинный волос,
      Задумчиво вертит в пальцах секунды три,
      Отводит ладонь и стряхивает с балкона.
 
      И все наши дни, спрессованы и тверды,
      Развешены в ряд, как вздернутые на рею.
      Как нить янтаря: он темный, густой, осенний.
      Я Дориан Грей, наверное – я старею
      Каким-нибудь тихим сквериком у воды,
      А зеркало не фиксирует изменений.
 
      И все позади, но под ободком ногтей,
      В карманах, на донцах теплых ключичных ямок,
      На сгибах локтей, изнанке ремней и лямок
      Живет его запах – тлеет, как уголек.
      Мы вычеркнуты из флаеров и программок,
      У нас не случится отпуска и детей
      Но – словно бинокль старый тебя отвлек –
      Он близко – перевернешь – он уже далек.
 
      Он вышел и дверь балконную притворил.
      И сам притворился городом, снизив голос.
      И что-то еще все теплится, льется, длится.
      Ноябрь прибоем плещется у перил,
      Размазывает огни, очертанья, лица –
      И ловит спиной асфальтовой темный волос.
 
 
 
      13 ноября 2005 года.
      @@@
      Я могу быть грубой – и неземной,
      Чтобы дни – горячечны, ночи – кратки;
      Чтобы провоцировать беспорядки;
      Я умею в салки, слова и прятки,
      Только ты .
 
      Я могу за Стражу и Короля,
      За Осла, Разбойницу, Трубадура, -
      Но сижу и губы грызу, как дура,
      И из слезных желез – литература,
      А в раскрасках – выжженная земля.
 
      Не губи: в каком-нибудь ноябре
      Я еще смогу тебе пригодиться –
      И живой, и мертвой, как та водица –
      Только ты не хочешь со мной водиться;
      Без тебя не радостно во дворе.
 
      Я могу тихонько спуститься с крыш,
      Как лукавый, добрый Оле-Лукойе;
      Как же мне оставить тебя в покое,
      Если без меня ты совсем не спишь?
      (Фрёкен Бок вздохнет во сне: «Что такое?»
      Ты хорошим мужем ей стал, Малыш).
 
      Я могу смириться и ждать, как Лис –
      И зевать, и красный, как перец чили
      Язычок вытягивать; не учили
      Отвечать за тех, кого приручили?
      Да, ты прав: мы сами не береглись.
 
      Я ведь интересней несметных орд
      Всех твоих игрушек; ты мной раскокал
      Столько ваз, витрин и оконных стекол!
 
      Ты ведь мне один Финист Ясный Сокол.
      Или Финист Ясный Аэропорт.
 
      Я найду, добуду – назначат казнь,
      А я вывернусь, и сбегу, да и обвенчаюсь
      С царской дочкой, а царь мне со своего плеча даст…
 
      Лишь бы билась внутри, как пульс, нутряная чьятость.
      Долгожданная, оглушительная твоязнь.
 
      Я бы стала непобедимая, словно рать
      Грозных роботов, даже тех, что в приставке Денди.
      Мы летали бы над землей – Питер Пэн и Венди.
 
      Только ты, дурачок, не хочешь со мной играть.
 
 
 
      Ночь 18-19 ноября 2005 года.
      @@@
      Я не то чтобы много требую – сыр Дор Блю
      Будет ужином; секс – любовью; а больно – съёжься.
      Я не ведаю, чем закончится эта ложь вся;
      Я не то чтоб уже серьезно тебя люблю –
      Но мне нравится почему-то, как ты смеешься.
 
      Я не то чтоб тебе жена, но вот где-то в шесть
      Говори со мной под шипение сигаретки.
      Чтоб я думала, что не зря к тебе – бунты редки –
      Я катаюсь туда-сюда по зеленой ветке,
      Словно она большой стриптизерский шест.
 
      Я не то чтобы ставлю все – тут у нас не ралли,
      Хотя зрелищности б завидовал даже Гиннесс.
      Не встреваю, под нос не тычу свою богинность –
      Но хочу, чтоб давали больше, чем забирали;
      Чтобы радовали – в конце концов, не пора ли.
      Нас так мало еще, так робко – побереги нас.
 
      Я не то чтоб себя жалею, как малолетки,
      Пузырем надувая жвачку своей печали.
      Но мы стали куда циничнее, чем вначале –
      Чем те детки, что насыпали в ладонь таблетки
      И тихонько молились: «Только бы откачали».
 
      Я не то чтоб не сплю – да нет, всего где-то ночи с две.
      Тысячи четвертого.
      Я лунатик – сонаты Людвига.
      Да хранит тебя Бог от боли, от зверя лютого,
      От недоброго глаза и полевого лютика –
      Иногда так и щиплет в горле от «я люблю тебя»,
      Еле слышно произносимого – в одиночестве.
 
 
 
      13 декабря 2005 года.
      @@@
      В Баие нынче закат, и пена
      Шипит как пунш в океаньей пасти.
      И та, высокая, вдохновенна
      И в волосах ее рдеет счастье.
      А цепь следов на снегу – как вена
      Через запястье.
 
      Ты успеваешь на рейс, там мельком
      Заглянут в паспорт, в глаза, в карманы.
      Сезон дождей – вот еще неделька,
      И утра сделаются туманны.
      А ледяная крупа – подделка
      Небесной манны.
 
      И ты уйдешь, и совсем иной
      Наступит мир, как для иностранца.
      И та, высокая, будет в трансе,
      И будет, что характерно, мной.
      И сумерки за твоей спиной
      Сомкнет пространство.
 
      В Баие тихо. Пройдет минута
      Машина всхлипнет тепло и тало.
      И словно пульс в голове зажмут, а
      Между ребер – кусок металла.
      И есть ли смысл объяснять кому-то,
      Как я устала.
 
      И той, высокой, прибой вспоровшей,
      Уже спохватятся; хлынет сальса.
   

  Декабрь спрячет свой скомороший


      Наряд под ватное одеяльце.
      И все закончится, мой хороший.
      А ты боялся.
 
 
 
 
      21 декабря 2005 года.
      @@@
      А что до депрессивного осла
      Иа-Иа, то он был прав всецело.
      От этих праздников – да что удар весла,
      Ухмылка автоматного прицела –
      Ручная бы граната не спасла.
      Я еду в Питер третьего числа,
      Поскольку мне тут все осточертело.
 
      Поскольку в этом маленьком аду
      Любая выстраданность, страсть, отважный выпад
      Встречает смех в семнадцатом ряду
      Или отеческое замечанье – keep it
      Inside; а я потом сбегу в Египет
      И навсегда с радаров пропаду.
 
      ***
 
      Вместо праздничной чепухи
      (Помнишь, нас заставляла школа
      Клеить дождики, частоколы
      Из картона и шелухи
      Стенгазетной – всего такого)
      Я развешиваю стихи –
      От Тверского и до Терскола,
      Через скалы со дна морского,
      И сугробы, и лопухи,
      Через пики, через верхи, -
      Осторожнее, Полозкова! –
      Через памятники Кускова,
      Ухо сельского, городского
      Через сердце – здесь место скола,
      Через льды, косогоры, мхи –
      Пусть мерцают тебе, тихи
      Ненавязчивы, проблесковы,
      Как далекие маяки.
 
      Как все эти часы, что жду
      Потепленья в твоем лице я.
      От Заневского и до Цея
      От Азау и до Лицея
      В Царскосельском пустом саду.
 
      ***
 
      Я так устала, что все гурьбой
      Столпились, шепчутся, хмурят бровки.
      И вдруг, с разбегу, без подготовки,
      Плашмя, с Эльбруса и до Покровки -
      Бах! - вечер падает голубой
      На снег, покусанный и рябой;
      Движенья скомканы и неловки –
      Я засыпаю в твоей толстовке,
      И утро пахнет совсем тобой.
 
      Улыбки все с одного броска
      Подбиты – выцвели и усопли.
      И даже носом идут не сопли,
      А оглушительная тоска,
      И ты орешь, что весна близка –
      И тонной смерзшегося песка
      Ответит небо на эти вопли.
 
      ***
 
      - Во сколько точно? Вечерним рейсом?
      Ногами, сумерками, закатом.
      Ты грейся в кресле, а я по рельсам
      К Дворцовым набережным покатым;
      Любовь по принципу «разогрей сам»,
      Простым сухим полуфабрикатом;
      Карманный сборник молитв – well, pray some!
      Все остальное читай под катом.
 
      Живой? А как там у вас погода?
      В домишке инеем все покрыто?
      У нас подводят итоги года –
      Передо мной, например, корыто –
      Оно разбито
      И древоедом насквозь изрыто.
      - И где все, Боже, твои дары-то?
      - Да не дури ты.
      На этом – кода.
 
      ***
 
      Все предвкушают, пишут письма Санте,
      Пакуют впрок подарки и слова,
      А я могу лишь, выдохнув едва,
      Мечтать о мощном антидепрессанте,
      Тереть виски, чеканить «Перестаньте!»
      И втягивать ладони в рукава.
 
      И чтобы круче, Риччи, покороче,
      Как в передаче, пуговички в ряд.
      Чтоб в мишуре, цветной бумаге, скотче
      И чтоб переливалось все подряд –
      До тошноты. Прости им это, Отче.
      Не ведают, похоже, что творят.
 
      И вроде нужно проявить участье,
      Накрыть на стол, красивое найти.
      Но в настоящие, святые миги счастья
      Неконвертируемы тонны конфетти.
      И я сбегаю налегке почти,
      Под самые куранты, вот сейчас – и…
      Но я вернусь. Ты тоже возвращайся,
      Авось, пересечемся по пути.
 
 
 
      26-27 декабря 2005 года.
      @@@
      Эльвира Павловна, столица не изменяется в лице. И день, растягиваясь, длится, так ровно, как при мертвеце электрокардиограф чертит зеленое пустое дно. Зимою не боишься смерти – с ней делаешься заодно.
 
      Эльвира Павловна, тут малость похолодало, всюду лед. И что-то для меня сломалось, когда Вы сели в самолет; не уезжали бы – могли же. Зря всемогущий Демиург не сотворил немного ближе Москву и Екатеринбург. Без Вас тут погибаешь скоро от гулкой мерзлоты в душе; по телевизору актеры, политики, пресс-атташе – их лица приторны и лживы, а взгляды источают яд.
 
      А розы Ваши, кстати, живы. На подоконнике стоят.
 
      Эльвира Павловна, мне снится наш Невский; кажется, близка Дворцовая – как та синица – в крупинках снега и песка; но Всемогущая Десница мне крутит мрачно у виска. Мне чудится: вот по отелю бежит ребенок; шторы; тень; там счастье. Тут – одну неделю идет один и тот же день. Мне повторили многократно, что праздник кончился, увы; но мне так хочется обратно, что я не чувствую Москвы. Мне здесь бессмысленно и душно, и если есть минуты две, я зарываюсь, как в подушку, в наш мудрый город на Неве. Саднит; и холод губы вытер и впился в мякоть, как хирург. Назвать мне, что ли, сына Питер – ну, Питер Пэн там, Питер Бург. Сбегу туда, отправлю в ясли, в лицей да в университет; он будет непременно счастлив и, разумеется, поэт.
 
      Мне кажется, что Вы поймете: ну вот же Вы сидите, вот. Живете у меня в блокноте и кошке чешете живот. Глотаете свои пилюли, хихикаете иногда и говорите мне про . И чтобы мне ни возражали, просунувшись коварно в дверь: Вы никуда не уезжали, и не уедете теперь.
 
      Мы ведь созвучны несказанно, как рифмы, лепящие стих; как те солдаты, партизаны, в лесу нашедшие своих. Связь, тесность, струнность, музык помесь – неважно, что мы говорим; как будто давняя искомость вдруг стала ведома двоим; как будто странный незнакомец вот-вот окажется твоим отцом потерянным – и мнится: причалом, знанием, плечом. Годами грызть замок в темнице – и вдруг открыть своим ключом; прозреть, тихонько съехать ниц и – уже не думать ни о чем.
 
      Вы так просты – вертелось, вязло на языке, но разве, но?.. – как тот один кусочек паззла, как то последнее звено, что вовсе не имеет веса и стоимости: воздух, прах, - но сколько без него ни бейся, все рассыпается в руках.
 
      От Вас внутри такое детство, такая солнечность и близь – Вам никуда теперь не деться, коль скоро Вы уже нашлись. Вы в курсе новостей и правил и списка действующих лиц: любимый мой меня оставил, а два приятеля спились, я не сдаю хвостов и сессий, и мне не хочется сдавать, я лучше буду, как Тиресий, вещать, взобравшись на кровать; с святой наивностью чукотской и умилением внутри приходят sms Чуковской, и я пускаю пузыри, а вот ухмылка друга Града, подстриженного как морпех – вот, в целом, вся моя отрада, и гонорар мой, и успех.
 
      И, как при натяженьи нити (мы будто шестиструнный бас) – Вы вечерами мне звоните, когда я думаю о Вас. И там вздыхаете невольно, и возмущаетесь смешно – и мне становится не больно, раскаянно и хорошо.
 
      Вы мой усталый анестетик, мой детский галлюциноген – спи, мой хороший, спи, мой светик, от Хельсинки и до Микен все спят, и ежики, и лоси, медведь, коричневый, как йод, спи-спи, никто тебя не бросил, никто об ванную не бьет твою подругу; бранью скотской не кроет мальчика, как пес, и денег у твоей Чуковской всенепременно будет воз; спи-спи, малыш, вся эта слякоть под землю теплую уйдет, и мама перестанет плакать, о том, что ты такой урод, и теребить набор иконок. Да черт, гори оно огнем -
 
      Когда б не этот подоконник и семь поникших роз на нем.
 
 
 
      Ночь 15-16 января 2006 года.
      @@@
      Город носит в седой немытой башке гирлянды
      И гундит недовольно, как пожилая шлюха,
      Взгромоздившись на барный стул; и все шепчут: глянь ты!
      Мы идем к остановке утром, закутав глухо
      Лица в воротники, как сонные дуэлянты.
 
      Воздух пьется абсентом – крут, обжигает ноздри
      И не стоит ни цента нам, молодым легендам
      (Рока?); Бог рассыпает едкий густой аргентум,
      Мы идем к остановке, словно Пилат с Га-Ноцри,
      Вдоль по лунной дороге, смешанной с реагентом.
 
      Я хотела как лучше, правда: надумать наших
      Общих шуток, кусать капризно тебя за палец,
      Оставлять у твоей кровати следы от чашек,
      Улыбаться, не вылезать из твоих рубашек,
      Но мы как-то разбились.
      Выронились.
      Распались.
 
      Нет, не так бы, не торопливо, не на бегу бы –
      Чтоб не сдохнуть потом, от боли не помешаться.
      Но ведь ты мне не оставляешь простого шанса,
      И слова на таком абсенте вмерзают в губы
      И беспомощно кровоточат и шелушатся.
 
      Вот все это: шоссе, клаксонная перебранка,
      Беспечальность твоя, моя неживая злость,
      Трогать столб остановки, словно земную ось,
      Твоя куртка саднит на грязном снегу, как ранка, -
      Мне потребуется два пива, поет ДиФранко,
      Чтобы вспомнить потом.
      И пять – чтобы не пришлось.
 
 
      23 января 2006 года.
      @@@
      …самое страшное: понять что-то, когда уже ничего не можешь изменить. Вообще. Что самое кошмарное - это бессилие.
      27/01/06
      @@@
      Тяжело всю жизнь себя на себе нести.
      За уши доставать из себя, как зайца.
      От ощущения собственной невъебенности
      Иногда аж глаза слезятся.
 
      31 января 2006 года.
      @@@
      Я вообще считаю, что женщины бывают абсолютно честны с окружающей действительностью только несколько дней в месяц, в ПМС.
 
      Это такое, ну, ясновидческое состояние, близкое к экстрасенсорному экстазу. То есть тебе среди бела дня, безо всякого дешевого спиритизма, без единого сигнала с Марса, внезапно и резко, как падает покрывало со свежепоставленного памятника, становится ясно: тебе лгали. Все это время. Тебя грязно и гнусно используют. Все. Ничего более бессмысленного, тупого и бездарного, чем твоя жизнь, невозможно себе представить. Ты страшная. Толстая. Инфантильная. Тебя никто не любит, и молодцы. И правильно делают. И денег нет, и это тоже, деточка, карма. Все плохо. Все упоительно, бессовестно, душераздирающе плохо.
 
      И это, конечно, не может быть простым стечением обстоятельств. Это подстроено. Хладнокровно и тщательно, всеми теми, кто казался тебе близким. То есть, все, конечно, постарались, чтобы отравить тебе существование, и это безэмоциональное тупое бревно, которое ты так долго принимала за бойфренда, и твоя подруга, и твои преподаватели - но мама, она, конечно, превзошла всех. Такую тонко продуманную, изощренную, дикую подлость могла, конечно, только она проделать. Родить именно тебя! Именно такой! Именно на этих гребаных задворках Галактики!
 
      Немыслимо. Непостижимо.
 
      А ты всем веришь. Кромешная, непростительная слепота! А они все мерзко хихикают в кулачок за твоей спиной. Но теперь тебе все известно. Ты отомстишь.
 
      Я полагаю, кстати, что Никите, Тринити, Ларе Крофт, Эон Флакс и всяким прочим бронебойным теткам - каким-то образом постоянно поддерживают состояние ПМС в организме, чтобы этот трагический инсайт не проходил, чтобы в глазах влажно светилось "предатели!", и руки белеющими костяшками стискивали бластеры и рогатки, и в виске пульсировало что-нибудь на манер умри-все-живое.
 
      Это очень вдохновенное и разрушительное состояние. Ты прозреваешь. Ты преисполняешься силой и жаждой возмездия. Ты становишься оголенный провод, зачищенный контакт, опасная бритва. Ты вырастаешь прямо в Ангела-Истребителя.
 
      Твоей мощи может быть килограммов сорок в тротиловом эквиваленте, и в рамках квартиры это, конечно, маленькая Хиросима; еще паре людей ты все скажешь - все! наконец! скажешь! прямо! в лицо! - но дальше этого, как правило, не пойдет. Тебя не завербуют в Ангелы Чарли, в Орианы Фаллачи и солдаты Джейн, и спустя пару дней станет ясно, что это и к лучшему.
 
      Ты подумаешь: ну да, все достаточно неприятно, но ведь жили же как-то; позвоню что ли Чуковской, спрошу, все ли действительно так ужасно; а вот, кстати, в гости позвали, как славно, оладушки, винцо; хвост, что ли, сдать, давненько что-то не брали мы в руки шашек; и так вот тихонько, торопливо, по-девичьи, зачинаешь заедать, задабривать, заглаживать все эти черные дыры в голове, подсовывать внутреннему огнедышащему дракону какие-то подачки и сладости, дешевенькие, испуганные; и все унимается, и становится даже не то чтобы хорошо - сносно.
 
      Самое смешное, что, как бы ни были беспощадны такие озарения, они иногда оказываются единственно правдивы; это как если раздернуть тяжелые гардины с утра, и под веки вопьется острый гестаповский свет - жестоко, но по-другому фига с два проснешься. Драконы из тебя никуда не деваются, они просто кормятся до отказа седативами и косеют; когда все хорошо, когда все так, как надо - бывает просто устало или печально, но никого не хочется убивать; значит, где-то действительно сломано, не заживает.
 
      Я сегодня в журнале "Большой город" увидела варежку для влюбленных, с двумя отверстиями вместо одного, связанных так, чтобы внутри было удобно держаться за руки.
 
      Было ощущение, что эту варежку блэйдовским мечом вогнали мне в голову: слезы текли сами собой.
 
      Это если не считать подробных психоаналитических снов, из ночи в ночь, где я пытаюсь мучительно выяснить, что ж я сделала не так, что меня не полюбили, не услышали; это если не считать того, что все асечные беседы свелись к медикаментозным абортам и безденежью-безденежью-безденежью; это если не брать в расчет то, что у меня вожделенные каникулы, а сижу по шестнадцать часов перед монитором, каждые пару минут обновляя почту, потому что это, собственно, все общение, которое мне только по силам.
 
      Мир мне ни черта не должен, конечно - но осадочек, осадочек остается.
 
      И ясно же, что забудется, изгладится, успокоится. Такое время, детка, такое подлое гормональное устройство.
 
      Только это давно так, и ты, каждый раз, как окошко почты, пытаешься обновить окружающую реальность, но она с обезоруживающей регулярностью оставляет у твоих ног одно и то же разбитое корыто.
 
      А значит, дело ни черта не в ПМС; хотя об этом, понятно, лучше не думать.
      4/02/06
      @@@
      Упругая,
      Легконогая,
      С картинками, без врагов –
      Пологая
      Мифология:
      Пособие для богов.
 
      Юное, тайное,
      Упоительное,
      Первым номером всех программ:
      Посткоитальное
      Успокоительное
      Очень дорого: смерть за грамм.
 
      Дикие
      Многоликие,
      Приевшиеся уже
      Великие религии –
      Загробное ПМЖ.
 
      Дурная,
      Односторонняя,
      Огромная, на экран –
      Смурная



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


База данных защищена авторским правом ©zodorov.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница