Стихи Веры Полозковой разных лет



Скачать 273.96 Kb.
страница7/14
Дата01.05.2016
Размер273.96 Kb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   14
      Самоирония:
      Лечебная соль для ран.
 
      Пробные,
      Тупые,
      Удары внутри виска.
      Утробная
      Энтропия –
      Тоска.
 
      Глаз трагические
      Круги -
      Баблоделы; живые трупы.
      Летаргические
      Торги,
      Разбивайтесь на таргет-группы.
 
      Чугунная,
      Перегонная,
      Не выйти, не сойти –
      Вагонная
      Агония –
      С последнего пути.
 
      ***
 
      Мы вплываем друг другу в сны иногда – акулами,
      Долгим боком, пучинным облаком, плавниками,
      Донным мраком, лежащим на глубине веками,
      Он таскает, как камни, мысли свои под скулами,
      Перекатывает желваками,
 
      Он вращает меня на пальце, как в колесе, в кольце –
      Как жемчужину обволакивает моллюск,
      Смотрит; взгляд рикошетит в заднего вида зеркальце,
      На которое я молюсь;
 
      Это зеркальце льет квадратной гортанной полостью
      Его блюзовое молчание, в альфа-ритме.
      И я впитываю, вдыхаю, вбираю полностью
      Все, о чем он не говорит мне.
 
      Его медную грусть, монету в зеленой патине,
      Что на шее его, жетоном солдата-янки -
      Эту девушку, что живет в Марианской впадине
      Его смуглой грудинной ямки.
 
      Он ведь вовсе не мне готовится – сладок, тепленек,
      Приправляется, сервируется и несется;
      Я ловлю его ртом, как пес, как сквозь ил утопленник
      Ловит
      Плавленое солнце.
 
      ***
 
      Утро близится, тьма все едче,
      Зябче; трещинка на губе.
      Хочется позвонить себе.
      И услышать, как в глупом скетче:
      - Как ты, детка? Так грустно, Боже!
      - Здравствуйте, я автоответчик.
      Перезвоните позже.
 
      Куда уж позже.
 
      ***
 
      Я могу ведь совсем иначе: оборки-платьица,
      Мысли-фантики, губки-бантики; ближе к массам.
      Я умею; но мне совсем не за это платится.
      А за то, чтобы я ходила наружу мясом.
 
      А за то, что ведь я, щенок, молодая-ранняя –
      Больше прочих богам угодна – и час неровен.
      А за то, что всегда танцую на самой грани я.
      А за это мое бессмертное умирание
      На расчетливых углях взрослых чужих жаровен.
 
      А за то, что других юнцов, что мычат «а че ваще?»
      Под пивко и истошный мат, что б ни говорили –
      Через несколько лет со мной подадут, как овощи –
      Подпеченных на том же гриле.
 
      ***
 
      Деточка, зачем тебе это всё?
      Поезжай на юг, почитай Басё,
      Поучись общаться, не матерясь –
      От тебя же грязь.
 
      Деточка, зачем тебе эти все?
      Прекрати ладони лизать попсе,
      Не питайся славой, как паразит –
      От тебя разит.
 
      Деточка, зачем тебе ты-то вся?
      Поживи-ка, в зеркало не кося.
      С птичкой за окном, с чаем с имбирем.
      Все равно умрем.
 
 
 
      12 февраля 2006 года.
      @@@
      Я никогда бы не стала спортсменкой: я категорически не умею проигрывать.
 
      Я искренне не понимаю, что заставляет людей подниматься и докатывать программу, если после падения они уже не могут претендовать на высокие оценки; что движет людьми, которых сбили, которые сошли с трассы, промахнулись, потеряли драгоценное время, уже, ясно, не отбиваемое - что ими движет, когда они возвращаются, бегут остаток пути, делают вторую попытку, берут штрафные патроны? Что такого заложено в китайской спортсменке, которую партнер швырнул на лед так, что она растянулась в шпагате и потянула себе все, что могла - что за китовый ус сидит в ней, что она встает, вытирает слезы, делает два круга вокруг арены, замораживает боль - и выходит катать программу? Улыбается? Получает серебро?
 
      Как могут люди радоваться, получая серебро? Серебро? Когда у рядом стоящего - золото, и вас разделяют какие-нибудь сотые балла? Как можно не мечтать повесить коллегу на его же собственной чемпионской ленте? А если просто засудили?
 
      Как я никогда не понимала оценки "четыре"; четыре - самое унизительное, что могут поставить в школе; я за двубалльную систему - либо отлично, либо кол. Либо ты знаешь, либо нет. Или ты лучше всех - или какой смысл тогда.
 
      Я перфекционист.
 
      Я никогда бы не пошла выступать после претендента на золото; ясно же, что ты все равно не откатаешь лучше, что ты будешь выглядеть жалко, что все давно ждут подведения итогов, а ты ничего не решаешь - тебе просто по жребию выпало кататься последней. И все уже нетерпеливо считают минуты до конца выступления.
 
      Я бы просто не вышла на лед.
 
      Я никогда бы не смогла всерьез мотивировать себя тем, что "нужно прорваться в первую двадцатку"; "нужно сохранить за собой девятое место"; нужно "просто финишировать".
 
      Я честно не вижу смысла.
 
      Меня восхищают люди, которые видят его; умеют собираться; умеют бежать, прыгать, ехать даже в том случае, когда нет шансов. Просто ради самого факта. Меня такие завораживают. Они сверхчеловеки.
 
      Все это, понятно, играет немалую роль: я просто не иду сдавать экзамен, если знаю, что не сдам его на отлично; мне не нужен диплом, если у него не будет красной обложки.
 
      Я никогда не дописываю не задавшихся текстов.
 
      Невозможно себе представить, чтобы я всерьез боролась за какого-то мужчину, даже если смертельно влюблена. Это унизительно.
 
      Я не смогу три года быть девочкой-на-подхвате, чтобы выслужиться до места в штате пусть даже самого крутого издания в мире, до собственной колонки/рубрики; я предпочитаю быть первой в деревне, чем последней в городе.
 
      Я предпочитаю сферы, где не бывает победителей; где каждый в чем-то чемпион.
 
      При этом я очень люблю соревноваться; если иду в первой тройке, ноздря в ноздрю, и все решится только на финише; если сильно опережаю соперников. Но ни в каком ином случае.
 
      Здесь решительно нечем гордиться; это больная, порочная внутренняя организация; но она такова.
      25/02/06
      @@@
      А факт безжалостен и жуток, как наведенный арбалет: приплыли, через трое суток мне стукнет ровно двадцать лет.
 
      И это нехреновый возраст – такой, что Господи прости. Вы извините за нервозность – но я в истерике почти. Сейчас пойдут плясать вприсядку и петь, бокалами звеня: но жизнь у третьего десятка отнюдь не радует меня.
 
      Не то[ркает]. Как вот с любовью: в секунду - он, никто другой. Так чтоб нутро, синхронно с бровью, вскипало вольтовой дугой, чтоб сразу все острее, резче под взглядом его горьких глаз, ведь не учили же беречься, и никогда не береглась; все только медленно вникают – стой, деточка, а ты о ком? А ты отправлена в нокаут и на полу лежишь ничком; чтобы в мозгу, когда знакомят, сирены поднимали вой; что толку трогать ножкой омут, когда ныряешь с головой?
 
      Нет той изюминки, интриги, что тянет за собой вперед; читаешь две страницы книги – и сразу видишь: не попрет; сигналит чуткий, свой, сугубый детектор внутренних пустот; берешь ладонь, целуешь в губы и тут же знаешь: нет, не тот. В пределах моего квартала нет ни одной дороги в рай; и я устала. Так устала, что хоть ложись да помирай.
 
      Не прет от самого процесса, все тычут пальцами и ржут: была вполне себе принцесса, а стала королевский шут. Все будто обделили смыслом, размыли, развели водой. Глаз тускл, ухмылка коромыслом, и волос на башке седой.
 
      А надо бы рубиться в гуще, быть пионерам всем пример – такой стремительной, бегущей, не признающей полумер. Пока меня не раззвездело, не выбило, не занесло – найти себе родное дело, какое-нибудь ремесло, ему всецело отдаваться – авось бабла поднимешь, но – навряд ли много. Черт, мне двадцать. И это больше не смешно.
 
      Не ждать, чтобы соперник выпер, а мчать вперед на всех парах; но мне так трудно делать выбор: в загривке угнездился страх и свесил ножки лилипутьи. Дурное, злое дежавю: я задержалась на распутье настолько, что на нем живу.
 
      Живу и строю укрепленья, врастая в грунт, как лебеда; тяжелым боком, по-тюленьи ворочаю туда-сюда и мню, что обернусь легендой из пепла, сора, барахла, как Феникс; благо юность, гендер, амбиции и бла-бла-бла. Прорвусь, возможно, как-нибудь я, не будем думать о плохом; а может, на своем распутье залягу и покроюсь мхом и стану камнем ( негромадой, как часто любим думать мы) – простым примером, как не надо, которых тьмы и тьмы и тьмы.
 
      Прогнозы, как всегда, туманны, а норов времени строптив - я не умею строить планы с учетом дальних перспектив и думать, сколько Бог отмерил до чартера в свой пэрадайз. Я слушаю старушку Шерил – ее Tomorrow Never Dies.
 
      Жизнь – это творческий задачник: условья пишутся тобой. Подумаешь, что неудачник – и тут же проиграешь бой, сам вечно будешь виноватым в бревне, что на пути твоем; я в общем-то не верю в фатум – его мы сами создаем; как мыслишь – помните Декарта? – так и живешь; твой атлас – чист; судьба есть контурная карта – ты сам себе геодезист.
 
      Все, что мы делаем – попытка хоть как-нибудь не умереть; так кто-то от переизбытка ресурсов покупает треть каких-нибудь республик нищих, а кто-то – бесится и пьет, а кто-то в склепах клады ищет, а кто-то руку в печь сует; а кто-то в бегстве от рутины, от зуда слева под ребром рисует вечные картины, что дышат изнутри добром; а кто-то счастлив как ребенок, когда увидит, просушив, тот самый кадр из кипы пленок – как доказательство, что жив; а кто-нибудь в прямом эфире свой круглый оголяет зад, а многие твердят о мире, когда им нечего сказать; так кто-то высекает риффы, поет, чтоб смерть переорать; так я нагромождаю рифмы в свою измятую тетрадь, кладу их с нежностью Прокруста в свою строку, как кирпичи, как будто это будет бруствер, когда за мной придут в ночи; как будто я их пришарашу, когда начнется Страшный суд; как будто они лягут в Чашу, и перетянут, и спасут.
 
      От жути перед этой бездной, от этой истовой любви, от этой боли – пой, любезный, беспомощные связки рви; тяни, как шерсть, в чернильном мраке из сердца строки – ох, длинны!; стихом отплевывайся в драке как смесью крови и слюны; ошпаренный небытием ли, больной абсурдом ли всего – восстань, пророк, и виждь, и внемли, исполнись волею Его и, обходя моря и земли, сей всюду свет и торжество.
 
      Ты не умрешь: в заветной лире душа от тленья убежит. Черкнет статейку в «Новом мире» какой-нибудь седой мужик, переиздастся старый сборник, устроят чтенья в ЦДЛ – и, стоя где-то в кущах горних, ты будешь думать, что – задел; что достучался, разглядели, прочувствовали волшебство; и, может быть, на самом деле все это стоило того.
 
      Дай Бог труду, что нами начат, когда-нибудь найти своих, пусть все стихи хоть что-то значат лишь для того, кто создал их. Пусть это мы невроз лелеем, невроз всех тех, кто одинок; пусть пахнет супом, пылью, клеем наш гордый лавровый венок. Пусть да, мы дураки и дуры, и поделом нам, дуракам.
 
      Но просто без клавиатуры безумно холодно рукам.
 
 
      27-28 февраля 2006 года.
      @@@
      Перед днем рожденья всегда хандреж:
      Видел ли Париж? Сделал хоть на грош?
      Шутишь - изнутри ж пробирает дрожь;
      Что ни говоришь - все кому-то врешь.
      Перед днем рожденья всегда мандраж:
      Вся горишь, орешь, прямо входишь в раж,
      Будто превышаешь хронометраж;
      Пропадает сон, нападает жор,
      Происходит всяческий форс-мажор:
      Ты стоишь над этим как дирижер,
      Когда в яме его пожар
      Перед днем рожденья ты как Бежар,
      Заходящийся в диком танце -
      Бьешься так, что сходит случайный жир
      А всего-то навсего - пассажир:
      Перекур на одной из станций.
 
      3 марта 2006 года.
      @@@
      Погляди: моя реальность в петлях держится так хлипко
      Рухнет. Обхвачу колени, как поджатое шасси.
      Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка.*
      Не проси об этом счастье, ради Бога, не проси.
 
      Дышишь мерно, пишешь мирно, все пройдет, а ты боялась,
      Скоро снова будет утро, птичка вон уже поет;
      А внутри скулит и воет обессилевшая ярость,
      Коготком срывая мясо, словно маленький койот;
 
      Словно мы и вовсе снились, не сбылись, не состоялись –
      Ты усталый дальнобойщик, задремавший за рулем;
      Словно в черепной коробке бдит угрюмый постоялец:
      Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королем.
 
      Слушай, нам же приходилось вместе хохотать до колик,
      Ты же был, тебя предъявят, если спросит контролер?
      Я тебя таскаю в венах, как похмельный тебяголик,
      Все еще таскаю в венах. Осторожней, мой соколик.
      У меня к тебе, как видишь, истерический фольклор.
 
      Из внушительного списка саркастических отмазок
      И увещеваний – больше не канает ничего.
      Я грызу сухие губы, словно Митя Карамазов,
      От участливых вопросов приходя в неистовство.
 
      Ведь дыра же между ребер – ни задраить, ни заштопать.
      Ласки ваши бьют навылет, молодцы-богатыри.
      Тушь подмешивает в слезы злую угольную копоть.
      Если так черно снаружи – представляешь, что внутри.
 
      Мальчик, дальше, здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ.
      Но я вижу – ты смеешься, эти взоры – два луча.
      Ты уйдешь, когда наешься. Доломаешь. Обескровишь.
      Сердце, словно медвежонка,
      За собою
      Волоча.
 
 
 
      19 марта 2006 года.
      @@@
      Выйдет к микрофону, буркнет
      Что-нибудь - и зал в огне.
 
      Приходи же, Ваня Ургант,
      И скорей женись на мне.
      21/03/06
      @@@
      Прежде, чем заклеймить меня злой и слабой, -
      Вспомнив уже потом, по пути домой –
      Просто представь себе, каково быть бабой –
      В двадцать, с таким вот мозгом, хороший мой.
 
      Злишься – обзавелась благодарной паствой,
      Кормишь собой желающих раз в два дня?
      Да. Те, кто был любим – ни прощай, ни здравствуй.
      Тем, кто остался рядом – не до меня.
 
      С этой войной внутри – походи, осклабясь,
      В сны эти влезь – страшней, чем под героин,
      После мужчин, - да, я проявляю слабость, -
      Выживи, возведи себя из руин,
 
      Пой, пока не сведет лицевые мышцы,
      Пой, даже видя, сколько кругом дерьма.
      Мальчик мой, ты не выдержишь – задымишься,
      Срежешься, очень быстро сойдешь с ума.
 
      Нет у меня ни паствы, ни слуг, ни свиты.
      Нет никаких иллюзий – еще с зимы.
      Все стало как обычно; теперь мы квиты.
      Господи,
      Проапгрейди и вразуми.
 
      ***
 
      Отдайте меня букетом – одной певице.
      Гвоздиками, васильками, лозой, драценой.
      Пускай она обольет меня драгоценной
      Улыбкой своей и бросит лежать за сценой.
      Она королева.
      Все остальные – вице-.
 
      Сажает тебя в партер к себе как в корытце,
      Купает в горячем голосе, как младенца,
      Закутывает в сиянье, как в полотенце, -
      И больше тебе совсем никуда не деться,
      Нигде от нее не скрыться.
 
      Ни фокусов, ни лукавства, ни грана фальши.
      Ни рынка, ни секса – нет никакой игры там.
      Выходишь с ее концерта раздетым, вскрытым,
      Один, как дурак, с разбитым своим корытом,
      И больше не знаешь в принципе, как жить дальше.
 
      Все прошлое – до секунды отменено.
      Такая она, Нино.
 
      ***
 
      Жирным в журналах – желчь, ни строки о жертвах.
      В жаркой зловонной жиже живем – без жабров.
      Из бижутерии – тяжеленный жернов
      Дежурных жанров.
 
      Щелочь уже по щиколотки – дощечки
      Тащит народ, чтоб как-то перемещаться.
      Щурится по-щенячьи на солнце, щёчки
      Щуплые улыбает – и ищет счастья.
 
      Счастье все хнычет, перед окном маячит,
      Хочет войти и плачет, чет или нечет.
 
      Память меня совсем ничему не учит.
      Время совсем не лечит.
 
 
      6-8 апреля 2006 года.
      @@@
      Дробишься, словно в капле луч.
      Как кончики волос секутся -
      Становишься колючей, куцей,
      Собой щетинишься, как бутсой,
      Зазубренной бородкой - ключ.
 
      И расслоишься, как ногтей
      Края; истаешь, обесценясь.
      Когда совсем теряешь цельность -
      Безумно хочется детей.
 
      Чтоб вынес акушер рябой
      Грудного Маленького Принца, -
      Чтоб в нем опять соединиться
      Со всей бесчисленной собой.
 
      Чтоб тут же сделаться такой,
      Какой мечталось - без синекдох,
      Единой, а не в разных нектах;
      Замкнуться; обрести покой.
 
      Свыкаешься в какой-то миг
      С печальной мудростью о том, как
      Мы продолжаемся в потомках,
      Когда подохнем в нас самих.
 
 
      Ночь 11-12 апреля 2006 года
      @@@
      Хорошо, говорю. Хорошо, говорю Ему, - Он бровями-тучами водит хмуро. - Ты не хочешь со мной водиться не потому, что обижен, а потому, что я просто дура. Залегла в самом отвратительном грязном рву и живу в нем, и тщусь придумать ему эпитет. Потому что я бьюсь башкой, а потом реву, что мне больно и все кругом меня ненавидят. Потому что я сею муку, печаль, вражду, слишком поздно это осознавая. Потому что я мало делаю, много жду, нетрудолюбива как таковая; громко плачусь, что не наследую капитал, на людей с деньгами смотрю сердито. Потому что Ты мне всего очень много дал, мне давно пора отдавать кредиты, но от этой мысли я ощетиниваюсь, как ёж, и трясу кулаком – совсем от Тебя уйду, мол!..
 
      Потому что Ты от меня уже устаешь. Сожалеешь, что вообще-то меня придумал.
 
      Я тебе очень вряд ли дочь, я скорее флюс; я из сорных плевел, а не из зерен; ухмыляюсь, ропщу охотнее, чем молюсь, все глумлюсь, насколько Ты иллюзорен; зыбок, спекулятивен, хотя в любой русской квартире – схемка Тебя, макетик; бизнес твой, поминальный и восковой – образцовый вполне маркетинг; я ношу ведь Тебя распятого на груди, а Тебе дают с Тебя пару центов, процентов, грошей? - Хорошо, говорю, я дура, не уходи. Посиди тут, поговори со мной, мой хороший.
 
      Ты играешь в огромный боулинг моим мирком, стиснув его в своей Всемогущей руце, катишь его орбитой, как снежный ком, чувством влеком, что все там передерутся, грохнет последним страйком игра Твоя. Твой азарт уже много лет как дотлел и умер. А на этом стеклянном шарике только я и ценю Твой гигантоманский усталый юмор.
 
      А на этом стеклянном шарике только Ты мне и светишь, хоть Ты стареющий злой фарцовщик. Думал ли Ты когда, что взойдут цветы вот такие из нищих маленьких безотцовщин. Я танцую тебе, смеюсь, дышу горячо, как та девочка у Пикассо, да-да, на шаре. Ты глядишь на меня устало через плечо, Апокалипсис, как рубильник, рукой нашаря. И пока я танцую, спорю, кричу «смотри!» - даже понимая, как это глупо, - все живет, Ты же ведь стоишь еще у двери и пока не вышел из боулинг-клуба.
 
 
      Ночь 17-18 апреля 2006 года.
      @@@
      Мужик в метро, бородатый, всклокоченный, седой, большие квадратные очки советского еще производства у дужек поддеты огромными булавками; читает газету, нетерпеливо встряхивая листы и что-то бормоча.
 
      Потом видит на странице большой портрет Ющенко и начинает со всей силы тыкать в него пальцем и страшно материться; вагон наблюдает; мужчина листает газету, все еще тяжело дыша от негодования, читает что-то про Северную Корею, светлеет лицом, показывает узкоглазому мужчине во френче, что на фотографии, большой палец; потом снова натыкается на Ющенко, собирает лоб в складки, кричит, достает из кармана ключи и начинает со всей силы бить бумагу ключом. Пропарывает. Произносит нечеловеческое.
 
      Вот для кого стоит печатать газеты, думаю я. Страшно представить, что он делает с телевизором.
      25/05/06
      @@@
      Я всегда с собой в ладу.
      Просто я на все кладу.
 
 
      9 июня 2006 года.
      @@@
      Вечер душен, мохито сладок, любовь навек.
      Пахнет йодом, асфальтом мокрым и мятной Wrigley.
      Милый мальчик, ты весь впечатан в изнанку век:
      Как дурачишься, куришь, спишь, как тебя постригли,
 
      Как ты гнешь уголками ямочки, хохоча,
      Как ты складываешь ладони у барных стоек.
      Я наотмашь стучу по мыслям себя. Я стоик.
      Мне еще бы какого пойла типа Хуча.
 
      Я вся бронзовая: и профилем, и плечом.
      Я разнеженная, раскормленная, тупая.
      Дай Бог только тебе не знать никогда, о чем
      Я тут думаю, засыпая.
 
      Я таскаюсь везде за девочками, как Горич
      За женою; я берегу себя от внезапных
      Вспышек в памяти - милый мальчик, такая горечь
      От прохожих, что окунают меня в твой запах,
 
      От людей, что кричат твое золотое имя -
      Так, на пляже, взрывая тапком песочный веер.
      Милый мальчик, когда мы стали такими злыми?..
      Почему у нас вместо сердца пустой конвейер?..
 
      Я пойду покупать обратный билет до ада плюс
      Винограду, черешни, персиков; поднатужась
      Я здесь смою, забуду, выдохну этот ужас.
      ...Милый мальчик, с какого дня я тебе не надоблюсь?
      Это мой не-надо-блюз.
      Будет хуже-с.
 
      Ранним днем небосвод здесь сливочен, легок, порист.
      Да и море - такое детское поутру.
      Милый мальчик, я очень скоро залезу в поезд
      И обратной дорогой рельсы и швы сотру.
 
      А пока это все - so true.
 
 
      7 июля 2006 года
      @@@
       ТБ
 
      С ним ужасно легко хохочется, говорится, пьется, дразнится; в нем мужчина не обретен еще; она смотрит ему в ресницы – почти тигрица, обнимающая детеныша.
 
      Он красивый, смешной, глаза у него фисташковые; замолкает всегда внезапно, всегда лирически; его хочется так, что даже слегка подташнивает; в пальцах колкое электричество.
 
      Он немножко нездешний; взор у него сапфировый, как у Уайльда в той сказке; высокопарна речь его; его тянет снимать на пленку, фотографировать – ну, бессмертить, увековечивать.
 
      Он ничейный и всехний – эти зубами лязгают, те на шее висят, не сдерживая рыдания. Она жжет в себе эту детскую, эту блядскую жажду полного обладания, и ревнует – безосновательно, но отчаянно. Даже больше, осознавая свое бесправие. Они вместе идут; окраина; одичание; тишина, жаркий летний полдень, ворчанье гравия.
 
      Ей бы только идти с ним, слушать, как он грассирует, наблюдать за ним, «вот я спрячусь – ты не найдешь меня»; она старше его и тоже почти красивая. Только безнадежная.
 
      Она что-то ему читает, чуть-чуть манерничая; солнце мажет сгущенкой бликов два их овала. Она всхлипывает – прости, что-то перенервничала. Перестиховала.
 



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   14


База данных защищена авторским правом ©zodorov.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница